|
|
6-й Международный литературный Волошинский конкурс
|
|
|
Пройти по всей земле горящими ступнями…
[Показывать список]
[Показывать полный текст произведений] [Версия для печати]
Путевые заметки c генеалогического сайтаОксана Кабачек
«Может быть, и другие найдут нечто приятное в моих эскизах…»
Н.М. Карамзин. «Письма русского путешественника»
Попробую рассказать на сайте о своих дорожных впечатлениях лета 2007. Если, конечно, новгородские скоморохи-глумотворцы не помешают.
- ЗАМОРСКАЯ ГАСТРОЛЬ! КАК ЖЕ БЕЗ НАС? БЕРИ КОТОМКИ, РОБЯТА!
Опять Шиш, Попугай и Мамонт пролезли в мой текст.
Это уже даже и не смешно.
Миротворчество
Я зашла в варшавский антикварный магазин с некоторым трепетом: глобусы, карты, картины и книги были мне не по карману (злотых мы наменяли только на самое необходимое).
- РАЗВЕ СТАРИННЫЙ ГЛОБУС НЕ САМОЕ НЕОБХОДИМОЕ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА?
«Я только поснимаю», - сказала я вежливо-робко, на русском языке. Других покупателей в магазине не было. Двое продавцов были молоды, холены и холодны.
Когда они услышали русскую речь, взгляд их голубых глаз сделался совсем шальным. Такой азарт охватывает эсэсовцев, увидевших партизана.
- Извините, - сказала я и закрыла за собой дверь.
Я не сразу вспомнила нужное слово. Перед этим я увидела на улице Пивной, дом тринадцать, маленькое бородатое изображение. Кудрявый Христос. Он посмотрел на меня и ничего не сказал, только улыбнулся грустно.
«Нацизм», - вспомнила я. Нацисты нации не имеют. И взгляд у них одинаков.
Пройдя по Пивной мимо францисканского монастыря, я вышла на площадь, где продавали сувениры. Я купила книгу «Варшавское гетто», на английском и польском языках.
В автобусе я ее изучила.
Неожиданная книга. Про холокост мы все читали – и художественное и документальное. Но это самый современный взгляд (по крайней мере, таким он хочет казаться).
Холокоста в Варшаве не было. Их в Треблинку увозили, в газовые камеры. Не у нас.
А в варшавском гетто было три театра, телефон, торговля и подпольный труд процветали (я запнулась на этом слове «flourished» и посмотрела влево, на польский перевод фразы: «Rozwijaly sie takze podziemne formy handlu I uslug…»). Умирали от истощения прямо на улицах? – ну, бывает…
Вот еврей еще без нарукавной повязки – «not yet with armband» - «jeszcze bez opaski» (фотография старика времен осени 1939 года прилагается).
Я посмотрела на фотографию и решила, что довольный и без повязки старик-еврей с мешком за спиной смотрит на свою годовалую внучку, что на руках у дочери. Находка для геббельсовской пропаганды. Вот сгодилось и для нынешних времен.
Тут и моя любимая улица Пивная – там проходила две недели стена гетто. Потом евреев еще потеснили.
*
«Да откуда у тебя чувство исторической вины перед поляками? Они же издавна белорусов и украинцев угнетали, их земли завоевывали». Я задумалась. Мои предки по отцу – запорожцы. «Ляхи?» - и они делают голубые глаза и пожимают своими могучими плечами. А в усах улыбка.
- И НЕ ОЧЕНЬ ДОБРАЯ, ПОХОЖЕ.
Николай Васильевич Гоголь был великий писатель потому, что не скрывал в повести «Тарас Бульба» зверств любимых героев в Польше. В известной книжке «Родная речь» П. Вайль и А. Генис объясняют, почему:
«Персонажи «Бульбы» чувствуют сильно, ярко, искренне. Их мощная душевная энергия не знает преград. Никаких. И тут Гоголь выказывает себя истинным эпическим мастером…. В этом гоголевском мире, как в мире гомеровском, существует лишь доблесть….Леденящие душу батальные сцены не имеют себе равных в русской литературе. …Эпический герой – вовсе не герой в системе представлений нового времени. И уж, конечно – не положительный герой. …Но эпические персонажи и не могут вести себя иначе: в мифах, легендах и былинах герои едят мясо собственных детей и разрубают друг друга пополам».
Но не от того (не только от того) у меня чувство вины. От трех разделов Польши. Ликвидации ее государственности.
Каждый народ имеет право на свою территорию, на свое национальное государство.
Ах, хочется, чтоб все наконец замирились, все простили друг другу и зажили по-добрососедски.
Ведь предок мой (непрямой) по маминой линии как раз этим и занимался - замирением. В семнадцатом веке.
Генеалогическое отступление № 1 (большое-пребольшое)
В 1634 году приезжали в Москву Голштинское посольство и Турецкое посольство. Рембрандт женился на Саскии. Швед Койэт построил первый в России стекольный завод. Бориса Пушкина посадили в тюрьму за челобитье на Пожарского. Ивану Васильевичу Морозову пожалован чин боярина. В Россию приехал Адам Олеарий. Состоялся набег крымских татар на Москву.
- ВСЕ КАК ОБЫЧНО.
Под Смоленском был убит Юшко Лермонтов. А также Дмитрий и Петр Никитичи Бибиковы. И многие другие.
Итак, 1634 год: «Того же году посылал из Смоленеск в королевские табары к польским и литовским сапатырем, и ко всяким людем Артемей Иванов сын Агибалов. А с ним посылал пан, выняв ис тюрьмы, ото всех панов, которые на Москве в полону, чтоб съехотца о миру и полониками розменитца на обе стороны. И от панов прислан к Москве с Ортемьем Агибаловым пан Вороновский, чтоб послы сослатца с обе стороны и съехотца о миру, и о розмене полонеников с обе стороны. И государь о том деле з бояры сидел, и приговорил послать послов о миру и о розмене полонеников с обе стороны боярина Федора Ивановича Шереметева да окольничева князя Алексея Михайловича Львова, да Степана Матвеева сына Проестева, да дъяки. /дъяки Григорий Нечаев да Василей Сергеев/. И с паном с Вороновским послан объявить послов и в котором месте им съезжатца Григорей Иванов сын Горихвостов да дьяк Микифор Спиридонов» (Разрядная книга. 1550-1636.)
Целая команда.
- ДАРМОЕДЫ!
- Я НЕ ПОНЯЛ: КОГО «ВЫНУЛИ ИЗ ТЮРЬМЫ» – АРТЕМИЯ АГИБАЛОВА? НАШЕГО ТЕМКУ? ВНУКА РЯЗАНСКИХ ИВАНА И ТАТЬЯНЫ ОГИБАЛОВЫХ?
Пана. Пана вынули. А Артемий, я думаю, был в Смоленске.
- А ЧЕЙ ТОГДА БЫЛ СМОЛЕНСК?
Смоленск был польским. На Земском соборе в 1632 году было принято решение отнять у Польши русские земли (срок Деулинского перемирия уже истекал). Михаил Борисович Шеин был назначен главным воеводой русского войска. Много месяцев осаждали, но город взять не смогли: их самих окружили войска короля Владислава – голод - болезни. Измена иноземных войск, отъезд части дворян (как всегда) для отражения нападения крымцев… Воеводу Шеина за провал операции казнили в Москве: покровительствовавший ему патриарх Филарет умер осенью 1633 года.
- А ИЛОВАЙСКИЙ НА ШЕИНА РУГАЕТСЯ!
Историк Д.И. Иловайский: “А главное, если мы возьмем в расчет, как Шеин погубил даром большую, прекрасно вооруженную и обильно снабженную армию, какие громадные убытки и земельные потери причинил он государству, то пред такими следствиями его начальствования трудно возбудить к нему сожаление. …Заразные болезни и водянка все усиливались, и смертность была большая. Поэтому Шеин выражал надежду на скорое прибытие обещанной помощи… Шеин… успел каким-то способом в первой половине ноября донести государю, будто сами польские военачальники предлагали разменяться пленными и заключить перемирие с условием отступить русскому войску в московские пределы, а королю в Польшу, В Москве приняли это донесение за правду, и гонцом под Смоленск был отправлен царский псарь Сычев с грамотою, в которой дозволялось Шеину заключить перемирие под означенным условием. Но в это время обложение было уже такое тесное, что Сычев не смог пробраться в русский лагерь и воротился. Тогда отправили другого гонца, дворянина Огибалова; причем тайный наказ Шеину зашит был в сапоги гонца; а для проезда через королевский стан с ним отпущено несколько поляков в обмен на такое же количество русских. Но между Вязьмою и Дорогобужем Огибалов был схвачен поляками, подвергся тщательному обыску, и тайный наказ попал в их руки. Огибалова отпустили назад, а вслед за ним в начале января приехал в Москву смоленский писарь Николай Воронец посланником от польско-литовских вельмож к московским думным боярам. Он привез обширную грамоту, в которой повторялись жалобы на вероломное поведение москвичей, начиная с избрания царем королевича Владислава, указывалась несправедливо начатая ими война, виновником которой выставлялся покойный митрополит Филарет; далее отрицалось предложение перемирия со стороны поляков, о котором ложно доносил Шеин, как это узнали они из тайной грамоты, отнятой у Огибалова. А в заключение предлагалось отправить уполномоченных на речку Поляновку для мирных переговоров. Но истинная цель посольства Воронца, конечно, состояла в том, чтобы разузнать положение дел в Москве и насколько был прочен на престоле Михаил Федорович. Полякам все еще мерещилось возобновление Смутного времени. Боярская дума, обсудив польскую грамоту, составила также обширный ответ с опровержением всех обвинений и отправила с ним в конце января под Смоленск дворянина Горихвостова и подъячего Пятого Спиридонова. При этом бояре жаловались на насилие, учиненное гонцу Огибалову; извещали, что уполномоченные для мирных переговоров уже назначены государем и требовали, чтобы король предварительно дозволил Шеину отступить в московские пределы со всеми людьми и военными снарядами.
Посланец польско-литовских сенаторов Воронец прибыл под Смоленск и доносил, что в Москве он нашел великое расположение к миру и принимаем был везде с большим почетом, так что и посольство свое отправлял сидя, что для гонцов там вещь необыкновенная. Кормили и поили его до отвалу, а на отпуске бояр через приставов прислали ему добрый поминок. Они просили передать панам-раде, чтобы те наводили короля на заключение мира, и что их царь приневолен был к войне своим покойным патриархом Филаретом».
- ВСЕ ПАПЕНЬКА, ПАТРИАРХ, ВИНОВАТ.
«Московские посланцы, Горихвостов с Пятым Спиридоновым… в половине февраля прибыли в королевский лагерь под Смоленск, но единственно для того, чтобы присутствовать при заключительном акте Смоленской эпопеи. …Спустя неделю посланцев отпустили, определив сроком для начала переговоров 5 апреля, а местом их же берега Поляновки, где происходил размен пленных в 1619 году. …Еще в январе месяце царь назначил больших послов для переговоров с поляками о мире. Главным уполномоченным он выбрал испытанного московского дипломата боярина Федора Ивановича Шереметева; по старому обычаю, для большего представительства ему придан титул наместника Псковского; а в товарищи ему даны окольничий князь Алексей Михайлович Львов с титулом наместника Суздальского, дворянин Проестев, как наместник Шацкий, дьяки Нечаев и Прокофьев. В начале апреля послы в сопровождении большой свиты, состоявшей из 500 человек стольников, дворян, жильцов и детей боярских, приехали в Вязьму».
- ДАРМОЕДЫ!
Пошли трудные переговоры. «В Семлево прибыл сам король, и стал принимать близкое участие в переговорах, хотя лично и не присутствовал на съездах, а скрытно сидел где-нибудь по соседству или просто лежал на траве на берегу реки Поляновки».
- НА НАШЕЙ ЗЕМЛЕ ЛЕЖИТ, ИНТУРИСТ!
- ОН СЕБЯ РУССКИМ ЦАРЕМ СЧИТАЕТ. ЕГО Ж ВЫБРАЛИ В МОСКВЕ БОЯРЕ.
- ДА ЭТО КОГДА БЫЛО - ДВАДЦАТЬ С ЛИШНИМ ЛЕТ НАЗАД! ЧЕГО Ж ОН ТОГДА В МОСКВУ НЕ ПРИЕЗЖАЛ? АХ, МАЛЕНЬКИЙ БЫЛ, НУ-НУ!
- А «КОРОЛЕВИЧЕВ ПРИХОД» БЫЛ В 1617-18 ГОДАХ. ПОДРОС И ПРИШЕЛ ЗА ЦАРСТВОМ.
«Посольских заседаний было более 30. Наконец, во второй половине мая, обе стороны пришли к обоюдному соглашению» (Д.И. Иловайский.)
*
- Муся, не ходи туда, там дедушка - пишет.
Но тут же в дверь, басом:
- Дедушка, а что ты пишешь?
- Э-э, Мусенька, про царя Михаила Романова, как он одного дяденьку, э-э… дворянина Огибалова, к воеводе Шеину послал с тайным наказом. Письмо в сапог было запрятано. Но Огибалова поляки схватили и…
- Как Иван-Сусанина?!
- Нет, Мусенька, нет, его отпустили. Ну, все, все, голубка, нынче я занят, поди, поиграй.
(Славная девочка. Впрочем, их, кажется две девочки. Муся и… и Ася. Да, Муся и Ася.)
“В течение года все военнопленные подлежали обоюдному размену. Кроме того, боярин Шереметев с епископом Жадиком заключили тайную статью об уплате 20000 рублей Владиславу за оставлении в нашем владении Серпейска и за отказ его от титула царя московского. Сумма эта назначалась лично для короля, вечно нуждавшегося в деньгах. …С своей стороны, Михаил Феодорович был очень доволен тем, что Речь Посполитая наконец признала его московским царем, и, следовательно, династия его упрочивалась. А потому русских уполномоченных по возвращению в столицу ожидал самый благосклонный прием… Князь Львов из окольничих был пожалован в бояре, а Проестев в думные дворяне…. Ф.И. Шереметеву пожалованы атласная шуба на соболях, кубок денежный придачи к прежнему окладу 100 руб., да из черных волостей вотчина с крестьянами в 1000 четей; князю Львову шуба, кубок, 80 руб. к окладу и вотчина в 800 четей; Проестеву шуба, кубок, 50 руб. к денежному окладу и 100 четвертей к поместному. В соответственном размере награждены и дьяки Нечаев и Вас. Прокофьев.”
- А ТОМУ, С КОГО ВСЕ ЭТО ДЕЛО ПЕРЕГОВОРНОЕ ПО-НАСТОЯЩЕМУ НАЧАЛОСЬ?… КАК, ОГИБАЛОВУ НИЧЕГО?
- САПОГИ-ТО НОВЫЕ ВЫДАЛИ?
Дверь прикрой: дует.
*
Написано у Н.М. Тупикова: «Ортемий Огибалов, жилец казанский». Жилец – это должность такая, низший чин царского двора.
- ПОЭТОМУ ЕГО И ВЫЗВАЛ ЦАРЬ - САПОГИ СЕКРЕТНЫЕ НОСИТЬ.
Между прочим, он потом знаменитым (упорным и неподкупным) «сыщиком жестоким» стал. Разбойников и убийц настойчиво ловил. Татей, короче говоря. Про это в одной юридической книжке написали (И.Д. Беляев. «История русского законодательства»).
- ЧТО, НЕПОДКУПНОСТЬ БЫЛА И ТОГДА ТАКОЙ РЕДКОСТЬЮ?.................
А еще он экономические преступления расследовал.
1670 год, не позднее июля. «Монахини Алатырского Киево-Николаевского новодевичьего монастыря обратились с челобитной на имя царя об обмане подрядчика Осипа Мертвого при переносе монастыря на новое место.
Расследование по этому делу было поручено Артемию Огибалову…
- НЕПОДКУПНОМУ НАШЕМУ.
И по нашему, великого государя, указу, Артемей Агибалов в девече монастыре церковное и монастырское строенья досматривал Троицы Сергиева монастыря строителям старцом Антонием, да соборной церкви с протопопом Григорием и с посацкими, и всяких чинов с жилецкими и иных городов с торговыми людьми. А что какова строенья прежнее и нынешнее подрядчики против подрядов своих поставили и чево не достроили, и то писано досмотру их в росписи порознь.
- И ЧТО ВЫЯСНИЛОСЬ?
...И против подряду Автамона Еропкина церковь не додельна, покрыта не вся, и крест на церкве не поставлен, и притолоки, и заторы и окошка и лавки не деланы; и в той церкви все худо, да двух келей да переходов от церкви на колокольню не построена против подряду Тимофея Хрущева не делана; в трех алтарях у красных окошек крючья и пробоев к затворам, середней алтарь да на паперти не в одном месте ж в дождевое время течет, да колодез не зделан.
- МОЖНО НЕ ПРОДОЛЖАТЬ!
Да двор где жил отец их духовной, не в отделке. Да у игуменьи в кельи печи нет, да у кельи уголья отпадали. А после досмотру выборные люди то церковное и монастырское строение ценили в правду по евангильской зап[о]веди.
- И ЧТО?
…А в обыску всяких чинов грацких руских людей двести восмьдесять семь человек сказали: Тимофей де Хрущев в то церковное и монастырское строение, что перенесть холодную церковь да дватцать келей за пятьсот рублев Осипа Мертвого подрядил. А по стачке ль он, Тимофей ево Осипа в то строенье подрядил, и давал ли в том подряде с кем торг, про то не ведают, а в теплой церкви и от ограды по подряду Автамона Еропкина дано двести рублев. А что построено и чево не достроено, и то строенье против тех денег стоит ли, и про иные статьи не ведают.
И с тех же обыскных людей двадцать семь человек пушкарей и затинщиков и сторожей и воротников и казенных плотников сказали: то они ведают, посылал он, Тимофей, с наказною памятью в село Гаранзино, хто б подрядился под церковное и монастырское всякое строенье. А на торгу биричьем о том не кликали. А с ними, казенными плотниками с шестью человек, был у него, Тимофея в том строенье торг; и просили де они у Тимофея от того строенья пятьсот рублев. А он давал тристо рублев. А только б дал четыресто рублев и они б взяли. А у Автомона де Еропкина подряду де взяли они двести рублев от переставки теплой церкви и от святых ворот и от келей, и от переходов и от рундуков. И на новое де место тот монастырь перевозили на своих подводах и поставили» (ЦГА Чувашской Республики. Ф. 244 Оп. 3. Ед. хр. 10.)..
- 287 ЧЕЛОВЕК… И ВСЕХ АРТЕМИЙ ОГИБАЛОВ ПООДИНОЧКЕ СТАРАТЕЛЬНО ДОПРОСИЛ?!
- ПРЯМО МУРАВЬИНОЕ ТРУДОЛЮБИЕ… У НЕГО ТОЧНО В РОДУ КОРЕЙЦЕВ НЕ БЫЛО?
- ИЛИ МУРАВЬЕВЫХ?
На первый вопрос мне ответить легче. И теперь понятно, почему Петр I темкиного сына выбрал в Брянске флот строить.
- ЭЙ, ВЫ ТАМ, НЕ МЕШАЙТЕ! ЧЕМ ДЕЛО-ТО КОНЧИЛОСЬ?
10 июля 1670 года Боярская дума слушала по челобитной Алатырского Киево-Николаевского новодевичьего монастыря дело об обмане подрядчика Осипа Мертвого при переносе монастыря на новое место.
- И ПРИНЯЛА МЕРЫ.
Вестимо.
Великие музеи
Я впервые заплакала перед картиной.
В Дрезденке.
Смотритель зала сразу меня зауважал, и стал вежливо отходить в сторону во время моих нервных пробежек от Рембрандта к Ван Дейку, и от Ван Дейка к Рубенсу (я сравнивала один и тот же сюжет).
У Ван Дейка все персонажи пришли к психотерапевту со своими проблемами; герои Рубенса самодостаточны. (Венский художественный музей эту догадку подтвердил: там куча Ван Дейков и куча Рубенсов.)
Брейгель оказался вовсе не иронично-злым и отстраненным наблюдателем, как иногда пишут искусствоведы. В Венском музее Брейгель пытается полюбить человека, а не только изучает его.
Но заставил плакать меня Рембрандт, любимый.
Рембрандт усадил Саскию на стул и дал ей в руку красный цветок. «Я должна какую-то аллегорию изображать?», - догадалась она.
Рембрандт улыбнулся: «Пожалуй, можно и без стула». Саския встала со стула и послушно спросила: «А что я должна делать?»
«Пока просто стой и смотри на меня». Вот и хорошо; ничего не надо изображать. Пусть пока он подумает, примерится.
И Саския просто смотрит на него с любовью: это же еще эскиз, еще можно.
Наивная такая Саския, наивная такая любовь. (Другая – не подлинная?)
***
Губки бантиком, глаза большие, лицо, в целом, кукольное. Почему ж Достоевский часами простаивал в Дрездене возле нее?
В великих картинах всегда есть загадка.
Походим справа налево, слева направо, попробуем поразгадывать.
Левее, еще левее, и вот ее глаза наполняются слезами. Вот точка ужаса. Неизбывного горя. Чуть правее – судорожный вздох. А губки жалко улыбаются.
Я говорю ей, что Он воскреснет, но она меня не слышит. Она и хочет в это поверить, и не может. «Лучше б Он вообще не умирал – разве так нельзя? Почему?!» - и опять ужас на ее лице, опять глаза полны слез.
Я ушла от картины и долго ходила по другим залам.
Потом опять пошла к ней. Теперь меня больше интересовали губы, а не глаза. Губы улыбаются. Она поверила. Судорожная улыбка. Она поверила!!
Достоевский своих героинь писал с Нее. Не всех, конечно, самых любимых. Чехов, врач, считал их истеричками.
Ведь эмоции «Сикстинской мадонны» запредельны.
Кукольное лицо их прячет, заставляет вступать в диалог, вопрошать, разгадывать. И сопереживать.
И меняться.
Венские сказки
Только дурак пьет в Вене морковный сок. В Вене 2700 кофеен, поэтому пахнет она кофе – и лошадьми. Лошади
- О ЛОШАДЯХ ПОСЛЕ! ОТДЕЛЬНО.
Ладно, как скажете. Расскажу о памятниках. Вот памятник лошади
- МЫ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ: О ЛОШАДЯХ – ПОСЛЕ!
А я о памятниках. Кто тут всадник – уже не помню. Какой-то герой-победитель. Спрятался за свою лошадь, и получилось, что памятник-то – лошади. Со знаменем.
- ПРЯМО «СВОБОДА НА БАРИКАДАХ» Э. ДЕЛАКРУА!
Таких ляпсусов у великих скульпторов не бывает.
Помпезность Вены одних восхищает, других отталкивает. На мой взгляд, вся эта имперскость в архитектуре – несколько китчевая. Сама я выросла на другой имперскости – петербургской. Понятно, что раздутые масштабы и надутые герои остаются на площадях и после краха империи – и порождают амбициозных Адольфов Шилькгруберов.
Я люблю Вену Иоганна Штрауса, но такая Вена открылась мне не сразу.
- А КОГДА?
А когда я уже в Москве стала рассматривать свои же фотографии. Маленькие памятники понравились, изящные. И фонтаны, которые спасали нас от жары (воду в Вене можно пить на улицах).
- А ЭТО ЧТО ЗА ФРУКТ? БРАВЫЙ СОЛДАТ ШВЕЙК ИЛИ ИМПЕРАТОР ИХНИЙ, НА СОЛДАФОНА ПОХОЖИЙ?
- А ЭТО ТОЧНО МОЦАРТ! ТАМ ЕЩЕ СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ ИЗ ЦВЕТОВ СОСТАВЛЕН, ЗАМЕТИЛИ?
И еще памятник Гете есть в этом парке, но его фото уже не поместится.
- А МЕДАЛЬ ЗА ВЗЯТИЕ ВЕНЫ? ДЕДУШКИНА? ЧЕГО НЕ СФОТОГРАФИРОВАЛА?
Дед, П.М. Огибалов, рассказывал, что, когда Вену освободили, все захотели Венский лес знаменитый увидеть (представляли его по довоенному фильму с Милицей Корьюс). Лес их разочаровал.
- НУ, ДАЙТЕ ЖЕ И МНЕ ВОПРОС ЗАДАТЬ!
Задавай уж, Мамонт.
- А МОРКОВНЫЙ СОК КАК, ПОНРАВИЛСЯ?
- Я ТОЖЕ ЗАДАМ ВОПРОС: А ПРО АВАНГАРДНО-МОДЕРНИСТСКУЮ ВЕНУ ПОЧЕМУ НЕ НАПИСАЛА, А?
А, это ты про знаменитого архитектора Hundertwassera? Видели его крематорий веселенький, как же. Первым делом; при въезде в Вену.
- ВСЕМ ТАКОГО ЖЕЛАЕМ!
- ЗАТКНИСЬ, ПОПУГАЙ!
И еще утром в парке девочку видела в мини-юбочке: идет и книжку взахлеб читает. Я умилилась, фотоаппарат достала: я ж библиотекарь. А милая девочка подошла поближе и оказалась крашеной старушкой. Авангардной, венской. И желание снимать ее куда-то испарилось.
Генеалогическое отступление № 2 (маленькое-премаленькое)
Кажется, в Венском художественном музее увидела я генеалогическое древо. Точнее, его фрагмент. С XV по XVII век. Двух знаменитостей – Кранахов. Рядом еще древо каких-то курфюстов было – да кто их помнит кроме местных!
А приятно в художественном музее генеалогическое древо встретить!
- НЕ ДРЕВО, А ФРАГМЕНТ.
- МОЖЕТ, К НАМ НА ВЫСТАВКУ ПРИВЕЗУТ? В СВРТ?
Германия: разное
Баварские старики и старухи рано утром собираются в большую стаю и едут на велосипедах в ближайший от деревни лес. У нас увидеть что-либо подобное немыслимо.
- А, МОЖЕТ, ЭТО ГОРОДСКИЕ… СТАИ? ЗДОРОВЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ.
*
В Дрездене загулялась по улицам, отошла от туристского центра, а навстречу трое: крепкий старик и две дамы средне-пожилого возраста. Одна из дам спросила меня с улыбкой что-то по-немецки. Я улыбнулась и с нарочитым русским акцентом сказала: «Нихт, найн!». Немка улыбнулась еще шире и
- И ВЫ ОДНОВРЕМЕННО ПРОТЯНУЛИ ДРУГ ДРУГУ РУКИ, ЕДИНЫМ ПОРЫВОМ. ПОЖАЛИ ЗАПЯСТЬЯ.
- ЧЕГО-ЧЕГО ПОЖАЛИ?
- НУ, ТЫ, ЧТО, МАМОНТ, АНАТОМИИ СОВСЕМ НЕ ЗНАЕШЬ?
- ЗНАЮ, ПОПУГАЙ. ВЫБОРОЧНО.
Мозги набекрень (ужастик)
Пизанскую башню трудно снимать: доминанта стягивает пространство – как одеяло - на себя. Ловишь ее – и невольно подстраиваешься. «Почему косая? – Нормальная», - думаешь удивленно в видоискатель. Люди стоят с растопыренными локтями или перпендикулярно к предплечью повернутыми кистями: проверяют подлинность кривизны (то ли Земли, то ли угла падения Пизанской башни).
Подъем на башню – строго по сеансам; мы, конечно, уже не успеваем. Те, кто был внутри, говорят, что здорово качает и мозги набекрень поворачивает. Одна девушка из нашей группы решила проверить – пропала.
Мы поехали дальше, но сердобольная экскурсоводша наша сама, вопреки инструкции, вернулась к башне и привела за ручку перепуганную девушку Юлю.
Больше Юля на Пизанскую башню никогда в жизни не забиралась.
- НЕ ТАКОЙ КОНЕЦ! «И ЭКСКУРСОВОДША ПРИНЕСЛА К АВТОБУСУ МАЛЕНЬКИЙ-МАЛЕНЬКИЙ, ЧЕРНЕНЬКИЙ-ПРЕЧЕРНЕНЬКИЙ ГРОБИК, - /хором/: БОЛЬШЕ ЮЛЯ НА ПИЗАНСКУЮ БАШНЮ НИКОГДА НЕ ЗАБИРАЛАСЬ».
Про наших (трэш, но научный)
Из письма Наталье: «Отвечаю на вопросы. В 8 странах, где я "галопом по Европам" промчалась с черепашьей скоростью 50 км на автобусе было ЗДОРОВО, и жара не докучала
так, как в Москве. …Многое осталось за кадром: жанр то ли эссе, то ли рассказов требует отбирать материал. Почти не буду писать о наших туристах: больно грустная тема. Съедают чужой завтрак, оставляя товарища голодным; трясут бедную немецкую яблоньку (год яблочный, да?); вопят на всю Вену в 6.30 утра... Я старалась ходить по городам одна, если была возможность. Воспитанные люди в группе тоже были, но их-то было как-то незаметно.
Случай в Неаполе с одной нашей молодой особой меня шокировал так, что я неделю всерьез размышляла, а не превращается ли вид Homo sapiens (человек разумный) в нечто противоположное. И даже написала рассказ об обезьянках (очень страшный). Как ученый я понимаю, что эти отклонения все же внутри вида (скажем, из-за шизофрении); как человеку мне жутко от лицезрения полной потери человеком субъектности (ее важнейшего элемента - децентрации, т.е. способности, выражаясь словами М.М. Бахтина, "поставить себя в ряд с другими").
- НЕ ПОНЯЛ?
Человек перестает видеть себя со стороны, т.е. чувствовать, что за его действиями наблюдают другие. А это статус животного! (Или сильно умственно отсталого, или младенца.) Любые низменные страстишки можно если не простить, то понять, но здесь уже другое... О субъектности психологи и философы много пишут, но я не встречала постановки вопроса: "Когда кончается человек и начинается животное?".
Очень не хотелось на отдыхе вспоминать о своей докторской диссертации, но пришлось: я же пишу как раз о субъектности.
- СЛУЧАЙ-ТО РАССКАЖЕШЬ? НЕТ?! ЖАЛКО, ЧТО ЛИ?
- ОНА БОИТСЯ, ЧТО МЫ СОН ПОТЕРЯЕМ. ИЛИ ПРЕВРАТИМСЯ В ЖИВОТНЫХ.
Больше всего понравились художественные музеи (жаль, что в Уффици, в
Ватиканские музеи и в Пинакотеку не удалось попасть). Дрезденка и художественный музей Вены - это прекрасная страница моей жизни.
Купанье в Неаполитанском заливе тоже сильно понравилось».
- И НАМ! И НАМ!
А больше всех от дикости туристов доставалось нашему экскурсоводу – славной Фариде. Она была для них психотерапевтом-громоотводом.
- ОНА ЗА НИХ ДАЖЕ ДОПЛАЧИВАЛА, УКРАДКОЙ.
Пан Пес и сеньора Лошадь
В Европе живут не только люди. В Европе полно кошек, собак и лошадей. А еще встречаются коровы, овцы и олени.
Последних я долго выслеживала, уже не надеясь на удачу, но всё же выследила в самом конце путешествия, в Польше. Три маленьких олененка щипали в поле травку, ни на кого не обращая внимания. Другие члены группы их и не заметили из автобуса.
- ПОТОМУ ЧТО НЕ ВЫСЛЕЖИВАЛИ.
А собак можно и не выслеживать; они под ногами вертятся и руку лижут. Особенно те, что без хозяина, вольные городские псы. Один меня в Неаполе так полюбил (пес был большой, абсолютно черный и, главное, шелудивый, так что охотников его погладить кроме меня не находилось).
- ДА У ТЕБЯ УЖЕ ЦЕЛАЯ КОЛЛЕКЦИЯ ПЛЕШИВЫХ ПСОВ! ОРЛОВСКИЙ, НЕАПОЛИТАНСКИЙ…
- В АФРИКУ Б ТЕБЕ – ТАМ ТАКИХ МНО-ОГО…
Зато почти вся группа кинулась снимать нашу дружбу; а Света даже обещала прислать фото меня и Черныша на фоне дворца Бурбонов.
Посмотрим-с!
Почему-то в Неаполе встречались собаки только черного цвета.
- КАК ПОЧЕМУ? ПОТОМСТВО ЧЕРНЫША. ИЛИ ЕГО ПРЕДКИ.
-ДА-ДА, МЫ НА ДОСУГЕ ЕГО ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ ДРЕВО СОСТАВИМ.
А в Вене почти все собаки – охотничьи. Я порадовалась – значит, с ними австрийцы ходят на охоту, а не просто в городских квартирах держат.
- А В ИТАЛИИ БЕГАЕТ МНОГО МАЛЕНЬКИХ ДВОРНЯЖЕК, ВОТ!
А уж лошади всех мастей в красивой упряжке только и знают, как отбивать копытами мостовую знаменитых городов – на радость туристам.
Да только кучера, форейторы им не под стать – в затрапезном виде, а не во фраках.
- ЭТО ВАМ НЕ XIX ВЕК!
Девушка-кучер в Вене по мобильнику звонила; я посмотрела на нее с грустью. Она ответила глазами: «Ну и что такого? Мобилы не видели?»
Это вам не сказки Венского леса.
- А ГОНДОЛЬЕР В ВЕНЕЦИИ ВООБЩЕ В ТАПКАХ! ОН ОДНОЙ РУКОЙ МОБИЛЬНИК К УХУ ПРИЖИМАЕТ, ДРУГОЙ РУКОЙ БАГРОМ ПРАВИТ, А ТРЕТЬЕЙ… НУ, НОГОЙ В ТАПКЕ БЕЗ ЗАДНИКА ЛИХО ОТТАЛКИВАЕТСЯ ОТ СТЕНЫ ДОМА. А, ПОГОВОРИВ, ПО МОБИЛЬНИКУ, ЕЩЕ И ХУДОЖЕСТВЕННО СВИСТИТ ДЛЯ ТУРИСТОВ.
Так в этом шик и есть!
А что все кучеры-форейторы (и в Риме, и во Флоренции, и в Мюнхене) форму больше не соблюдают - жаль.
«Цок-цок-цок!» - я обернулась безо всякого удивления: привыкла. Пара гнедых. Нарядные, в красных наглазниках. И при них целых два форейтора – ВО ФРАКАХ! На соседней Профсоюзной улице. К ЗАГСу, видно, едут. Первый раз в жизни увидела тут упряжку.
- ЧАЙ, НЕ ПИТЕР.
- А МОСКВА ЧЕМ ХУЖЕ?
Москва – лучше.
Флоренция: застывшая и живая музыка
Известно, что архитектура – это застывшая музыка. Музыка Флоренции теплая, нежная, желто-коричневой гаммы. А скульптура - белая и еще известней…
Но каждая скульптура - сама по себе на знаменитой площади Синьории. Великие скульптуры, великая площадь, великий город. Но всё дробится, и мудрый желто-коричневый цвет не спасает.
Что может связать воедино огромного задумчивого Давида, удачливого юркого Персея, простодушно-свирепого Геркулеса и надменно-удивленного Нептуна в фонтане со светящимися лошадьми и зеленоватыми нимфами? А еще похищаемых сабиянок, львов и туристов на площади?
Ничего, кроме музыки.
Уличный музыкант играет для всех них. Для всех нас.
И они все – и мы все становимся одним целым.
Артисты
Возле Колизея – безотходное хозяйство: лошадиный помет бросают на выцветшую траву, где его дружно расклевываю римские воробьи. Пожилой возничий разговаривает со своей лошадью. Как герой Чехова.
- ХВАТИТ О ЛОШАДЯХ!
Ряженые воины и императоры в перерыве между позированием с туристами курят, по-римски эмоционально переговариваются друг с другом (а кажется, что по-прежнему на публику), проносят в каске бутылку воды…
Какие жесты! Император он и в перерыве император. А римский воин смотрит браво. Или хитро.
На них глядят десятки жадных глаз. И фотокамер. Каждый итальянец – артист. Видели бы вы римских и флорентийских нищих! Teatro!
Вот старый воин. Или даже полководец. Красс какой-нибудь. Одна нога у него в золоте. «Неужели сухая?» - подумала я. А не похоже. Он спортивен, загорел и азартен. Играет своим коротким мечом, поводит плечами.
Он неутомим. Мастерски воюет с двумя молодыми туристами, раздав им предварительно римские каски. Красиво заколол девушку-негритянку. Для фото. Все довольны. Больше всех – девушка-негритянка.
Каждому прохожему покажет старинный рукопашный прием. Есть желающие поговорить с ним на эту тему. Но только мужчины; женщин интересует что-нибудь другое. Например, моды.
С Тибра повеяло прохладой; рабочий день императоров и полководцев заканчивается. У решетки Колизея стоят их чемоданы с реквизитом.
Но тут я обращаю внимание на невесту в белом: дорогое платье ее треплется по брусчатке, вид у нее потерянный. За ней идет понурый жених.
Ужас: новая семья может рухнуть!
На них мрачно смотрит триумфальная арка – предтеча и прабабушка всех триумфальных арок: парижских, московских, петербургских, венских… Арка построена благодарным римским народом в честь какой-то победы.
Народом в Древнем Риме считались всадники. Выше них – сенаторы; ниже – плебс.
- ТЫ ЗАЧЕМ РУГАЕШЬСЯ?
Всадники скинулись на триумфальную арку две тысячи лет назад, и теперь мы ею любуемся. Salut, Imperator!
Невеста повеселела, жених приосанился: наконец-то они дождались папарацци. Домашнего розлива.
Жених с невестой усаживаются на фоне триумфальной арки и изображают страстный поцелуй. Свои и чужие папарацци снимают. Просят пересесть и сделать дубль. Папарацци – тоже артисты. Своего дела.
Монахиня тем временем подошла к римскому воину и попросила милостыню; воин сделал вид, что не заметил. (Монахини все даже в жару в коготках и длинных одеяниях; так они спасают свою душу.)
А тут гости молодоженов стали что-то кричать радостно, я отвлеклась на них и так и не узнала, подал ли латинянин милостыню или пригрозил христианке смертью.
А старик-возничий философски пересчитывает выручку, засовывает ее в сюртук поглубже - и опять на облучок. Но лень и жара берет свое: нет пассажиров, нет и желания их зазывать.
Римский же полководец Красс совсем уже собрался домой: снял свой алый плащ, оказавшись в короткой алой тунике, переоделся в спортивную одежонку, сложил пожитки в чемодан и поволок его к метро.
А он и правда хромой, этот римский воин: он с трудом тащит чемодан на колесах. Он – инвалид. Нет, он – раненый в боях.
Помпеи
Рабы там жили тридцать лет; такая горькая судьбина.
Вот ужас на лице раба: он погибает от удушья.
А мы смотрим на слепок с пустоты, образованной его телом. Рот застыл в немом крике. Все фотографируют.
У них был даже музыкальный театр.
- ИТАЛЬЯНЦЫ! КАК ЖЕ БЕЗ ОПЕРЫ-ТО!
И гавань, сохранившаяся до наших дней, – уже без моря.
- А ГДЕ ФОТО ЛУПАНАРИЯ? ЛУПАНАРСКИЕ КАРТИНОЧКИ?
А ну вас.
Италия: разное
Индийцы продают в Италии платки, марокканцы – сумки и зонтики. А также африканские деревянные изделия, барабаны и бусы. «Всё – подделка», - говорит нам экскурсовод. Как, и африканские барабаны тоже?
*
В Италии под открытым небом можно увидеть кладбище машин, самолетов и танков, около автострады.
Танк подержанный никому не нужен?
*
Хочешь почувствовать дух города, стать там своей – иди на окраины. От папского дворца – на север, к горе. Здесь не встречаются иностранцы - обыденная римская жизнь: подметают мусор в кофейне, сортируют увядшую зелень. Сиеста. Репертуар на оперной афише почти такой, как в Большом театре. Не видно полиции.
- ЗАТО МНОГО КОЛОНОК С АРТЕЗИАНСКОЙ ПИТЬЕВОЙ ВОДОЙ.
- ЕЕ РИМЛЯНЕ СКОРО БУДУТ ЭКСПОРТИРОВАТЬ!
Более двух тысяч лет прошло, а городская вода такая же чистая.
Возле улицы Веспасиана – распродажа обуви. Купила за три евро (стоимость стакана сока) босоножки из натуральной кожи, удобные, красивые и, главное, моего, 34-ого, размера. В Москве попробуй, найди что-то подобное для моих карлицыных ног!
- ВЕСПАСИАН ПОМОГ, ТОЧНО! ГОВОРИЛА Ж ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ ЛАРИСЕ ВАСИЛЬЕВНЕ: «В РИМЕ ЭКСКУРСОВОД ЗАМУЧАЕТ ИМПЕРАТОРАМИ, ВЕСПАСИАНАМИ РАЗНЫМИ».
- ДА-ДА, ОН ТОГДА УСМЕХНУЛСЯ, Я САМ ВИДЕЛ! СИНДЕРЕЛЛА ТЫ НАША…
Синдерелла – это по-итальянски Золушка.
Хороший город Рим - пешеходный, маленький.
- А МЕТРОБУС У НИХ ГРЯЗНЫЙ, С ЗАМАЗАННЫМИ ГРАФФИТИ В ВАГОНАХ! И ПОЕЗДА ХОДЯТ РЕДКО, ХОТЯ ПЕРЕГОНЫ КОРОТКИЕ – 35-60 СЕКУНД!
На римских площадях стоят древнеегипетские обелиски, и никто за две тысячи лет их не взрывал, не передвигал, не уродовал. Возле памятника Юлия Цезарю, любимому императору римлян, понимаешь с изумлением, что его поставили еще при жизни Юлия – и ничего, стоит себе и на нас смотрит, как смотрел двести лет назад на Стендаля, на Гоголя, на
- ЗИНАИДУ ВОЛКОНСКУЮ!
- БРЮЛЛОВА. КАРЛА.
- КТО «КАРЛА»?! ОНА НЕ КАРЛА, ШИШ, У НЕЕ ТОЛЬКО НОЖКИ МАЛЕНЬКИЕ! ПЛЮХ! ПЛЮХ!..........................................
Ах, оставьте! Живописца К. Брюллова я не люблю: он Наталью Николаевну Пушкину отказался портретировать, считая ее недостаточно красивой.
- СНОБ!
- ОТДАВАЙ, ГАД, НАШИ БОСОНОЖКИ, КАРЛА ТАКОЙ!
- А ЕЩЕ КАРЛ У КАКОЙ-ТО КЛАРЫ УКРАЛ… УКАРЛ…
Страсть к общению
Не знаю, чему учат итальянцы русских мужчин. Русских женщин они учат ценить красоту жизни и свою собственную. Прямо и заботливо указывая, что у вас красиво.
Если продавец-итальянец знает хоть чуть-чуть русский язык, он будет учить вас светлому взгляду на мир. «Как дела?» - «Нормально», - отвечаю я. «Хорошо?», - спрашивает он уже несколько тревожно (надо чтоб было хорошо).
Он не знает, что у русских «нормально» - это тоже самое, что «превосходно», «прекрасно», «великолепно». Норма у нас – счастливая редкость.
Общение для итальянцев на первом месте. В выходные дни в маленьких городках все на улице (сидят в самых непринужденных и естественных позах или важно ходят, сгруппировавшись по полу и возрасту). Что они делают? А просто беседуют.
Нормальный итальянец пропустит покупателя, знающего язык, вперед очереди: с ним же можно поговорить.
Девушка – кассирша или сторож в музее - будет весело болтать с проходящими туристами; а что ей еще делать?
Итальянцы в массе своей по-детски любопытны и доброжелательны. Когда наш огромный автобус заблудился близ Помпей в маленьком городишке, все водители машин молча и изумленно смотрели, как он пер в гору – никто не забибикал возмущенно, что улица перегорожена. Произошло событие – это приятно, а что время потеряно – так это ерунда: куда спешить? «Хлеба и зрелищ!» - старый лозунг римлян. Всех дел все равно не переделаешь. Сладкое ничегонеделание. Может быть, так выглядит древняя мудрость?
Работа бодисатв
Я спешила к своему автобусу; он спешил к своему автобусу. На секунду мы встретились.
Я поразилась и не смогла этого от него скрыть: он калека, децепешник.
- КТО-КТО?
- ДЕТСКИЙ ЦЕРЕБРАЛЬНЫЙ ПАРАЛИЧ, «КТО-КТО»!
Я наивно полагала, что в Японии эта болезнь побеждена.
- НИЧЕГО СЕБЕ! СЕМЬ ЛЕТ РАБОТАЛА В ИНСТИТУТЕ КОРРЕКЦИОННОЙ ПЕДАГОГИКИ. УЖ ТАМ ТЕБЯ УЧИЛИ-УЧИЛИ КОРРЕКТНОСТИ.
Так я же усталая после экскурсий была. Я была сама собой.
И он был – сам собой, без японской маски невозмутимости: он ответил на мой горестно-недоумевающий взгляд взглядом с откровенно детской болью, обидой и… надеждой.
- ПРЯМ ПОТЯНУЛСЯ К ТЕБЕ, ХИ-ХИ!
Разошлись по автобусам. Разъехались по своим странам.
- РАЗВЕ МОЖНО ТАК НА ИНВАЛИДОВ СМОТРЕТЬ, НА ЛЮДЕЙ С ОСОБЫМИ НУЖДАМИ? НЕ СТЫДНО ТЕБЕ?
Да, должно быть стыдно в этой ситуации. А почему-то вот не стыдно.
И никаких особых нужд у них нет – все нужды общечеловеческие: быть любимым, иметь настоящих друзей, интересную работу…
А потеряла я контроль (забыла надеть маску равнодушия) потому, что никогда не видела таких японцев в Москве: не едут они туда - нет у нас условий для инвалидов-колясочников. В Европе есть, туда и едут.
То есть я не конкретному человеку удивлялась, а стране. Но он, к счастью, этого не знал.
*
Всегда ему говорили: «Держись, Ясиро! Крепись! Будь, как все, Ясиро! Будь мужественным, не показывай, что тебе плохо! Тебе не должно быть плохо: мы к тебе прекрасно относимся! Мы – на-равных! Ты такой же член общества, Ясиро! Все на тебя смотрят, все тобой гордятся!»
Лучше б не смотрели, лучше б не гордились. Лучше б не были политкорректны.
Лучше б признали, что ему плохо.
Но не признают. Никогда. Не принято. Ни в Японии, ни в Европе, ни в Америке. Нигде-нигде так не принято. Все врут; все делают вид, что ему всегда хорошо. Что он самурай в коляске.
И никто никогда не поймет вопроса, который Ясиро с детства по-разному задает себе, когда остается один: «Почему так несправедливо? За что со мной так? За какие грехи?».
Только бодисатва в легких пестрых одеждах, посланная богами, сразу все поняла. Она гневно и удивленно и с сознанием правоты, присущей небожителям, спросила себя: «Как? Ясиро - калека? Злые демоны посмели нарушить красоту мира? Они у нас поплатятся за это!»
И теперь Ясиро спит спокойно; он стал мудрым. Ясиро точно знает, что в великой битве Света и Тьмы бодисатвы держат его сторону.
Света потерялась
Сан-маринская жандармерия, Почетная, или Благородная гвардия (корпус Капитанов Регентов, Большого и Генерального Совета), а также гвардия Крепостей, объединенная рота милиции и гражданская полиция, и еще единственная в мире рота арбалетчиков, существующая с XIII века, с завистью глядели, как итальянская полиция спасает Свету. (Света отстала от автобуса на остановке как раз перед Сан-Марино, независимым государством, самым маленьким в Европе, целиком, кажется, размещающемся на горе.)
«Нет, чтоб у нас потеряться! Было б нам, наконец, дело!» - вздыхали усачи-арбалетчики.
Зато медная лошадь на площади столицы Сан-Марино, от радости, что Света нашлась, кинулась на спину и весело взбивала копытами воздух: «Иго-го!».
А Света, когда за ней приехал наш автобус через час после потери, невозмутимо сказала: «Зачем приехали? Мне тут без вас хорошо: я кофе попила, пообедала, договорилась с итальянской полицией, что они меня в Сан-Марино с ветерком доставят».
А мы из-за Светланы вместо двух часов прогулки по Сан-Марино имели 45 минут.
«Пиццу-то поешьте, я хорошо готовлю», - уговаривала меня на чистом русском языке Катя (Катарина) из магазина.
- НЕ КАТЯ, А МАРИНКА! САН-МАРИНКА.
Эта сан-маринка шесть лет в Москве жила и вином сан-маринским в фирменном магазине торговала. Ей Москва очень понравилась.
- А ЖИЛА ОНА В САН-МЕДВЕДКОВО.
Я купила у Кати ликер капуччино (кроме ликеров ничего не уважаю). Дала свой телефон. (Что бы мне раньше, лет тридцать назад, за это было…)
- ДАЖЕ КОФЕ В ВЕНЕ НЕ ПОПИЛА! А В МЮНХЕНЕ ПИВА!! НАМ ЗА ТЕБЯ ТАК СТЫДНО…
Ладно, ладно, вот уже автобус сигналит, пора в путь, в Инсбрук, в Альпы.
Инсбрук – Мюнхен
В августе в Альпах поражает изумрудная трава – в Италии все было выжжено недавней июльской сорокоградусной жарой. (Когда мне не дали визы в Англию, для турпоездки, Альбион тут же затопило; но я тут не при чем. На юге Европы тогда было очень жарко, и я пошутила: «Что лучше: утонуть или зажариться, спорят много веков схоласты Болонского и Лондонского университетов».) В августе в Италии температура была нормальная - 26-28 градусов (зажариться не удалось), а в Англии падеж скота начался, от заразы.
- К ЧЕМУ БЫ ЭТО?
- НЕ «К ЧЕМУ», А «ОТ ЧЕГО?», «ПОЧЕМУ?»
Потому…
Окно инсбрукской гостиницы упирается прямо в скалу. Скала в диких травах и цветах. Альпийских.
Сон в окружении Альп крепкий. Я проснулась как раз перед внеплановой экскурсией в город Инсбрук в семь утра; но побоялась будить старушку-соседку. А тут и спина моя сказала строгим бабушкиным голосом: «Полежи!». Я достала лечебный игольчатый матрасик и мужественно улеглась на него.
А когда проснулась, встала, появилось ощущение «де жа вю» - уже увиденного; это усталый мозг защищался от перегрузки впечатлениями. Или что-то иное: прошлые жизни, а перегрузки – это не причина, а условие для припоминания, для снятия всех запоров с памяти?
Перед самым завтраком вышла поснимать Альпы и увидела старую австрийскую леди в окружении трех негритят. Она показывала им какие-то альпийские растения на дорожной обочине. Кто они ей: ученики, приемные внуки?
Мир един, это понимаешь в Европе: в Мюнхене местная старушка ворчала что-то вроде: «Немецким языком тебе говорю, девонька: туда, налево. Господи, тупая, что ли? Ну, пойдем уж, проведу». Добрая ворчунья чуть не взяла меня за ручку и повела туда, где пивной путч был.
Потом Фарида, экскурсовод, нам говорила: «Жители Мюнхена издавна считаются ворчунами».
- ДА, ПЛАВАЛИ – ЗНАЕМ.
АRRIVEDERCI E GRAZIE
Отклики на сайте через два месяца
K. Очень славненько, что завели такую тему. А то не знала, где высказаться.
Сайт и форум посещают люди из разных стран, разных национальностей и разных вероисповеданий и т.д. Поэтому надо быть СУПЕР-корректным в выборе слов и выражений. А то ведь и обидеть-задеть нечаянно можно.
Например, вот так задели национальные и патриотические чувства очень хорошего и безотказного человека, который оказывает огромную помощь многим людям в поисках советских захоронений в Польше. Я говорю об А.
Когда поляк читает в путевых заметках о посещении Варшавы следующее:
«Я только поснимаю», - сказала я вежливо-робко, на русском языке. Других покупателей в магазине не было. Двое продавцов были молоды, холены и холодны.
Когда они услышали русскую речь, взгляд их голубых глаз сделался совсем шальным. Такой азарт охватывает эсэсовцев, увидевших партизана" - то я прекрасно понимаю, какие чувства его охватывают.
Ну и дальше по тексту следует покупка книги своеобразной направленности, почитав которую, можно, вероятно, сделать вывод, что поляки в целом отрицают существование Холокоста.
Я полностью признаю свободу творчества автора, который описывает свои субъективные впечатления, не всегда являющиеся реальностью. Но мне кажется, что такого рода публикации не стоит размещать на этом сайте, который является лицом организации.
Юлия С. Ну, ладно уж, А. сам тебе об обиде сказал? Та же Оксана прошлась и по поводу туристов-соотечественников за рубежом. Так что же, мне теперь обижаться за всех выезжающих отдыхать, мол, "не все такие же такие"? А, в общем, конечно, согласна, что надо сдерживать эмоции.
Sergey. Сайт - лицо. А форум, простите, несколько другое. Нам что на форуме цензуру устраивать? Несерьезно как-то.
K. Да, Юля, в том-то и дело, что А. мне сам об этом написал. Притом так, что видно, что человека это серьезно задевает. Юля, одно дело, когда твой соотечественник тебе об этом говорит, а совсем другое дело, когда иностранец. Меня, к примеру, тоже задевает, когда люди здесь, услышав, что я из России, первым делом спрашивают, пью ли я водку.
Максим Р. А ты водку пьешь?
- Я НЕ ПОНЯЛ, ПОЧЕМУ К. ПИШЕТ: «ОЧЕНЬ СЛАВНЕНЬКО!» ЕЙ ЖЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ? И ЕЩЕ: ЧЕЛОВЕКА ОБВИНИЛИ В РАЗЖИГАНИИ НАЦИОНАЛЬНОЙ РОЗНИ. А ВЕДЬ В РАССКАЗЕ БЫЛА ФРАЗА «НАЦИЗМ НАЦИИ НЕ ИМЕЕТ». НЕ ЗАХОТЕЛИ УВИДЕТЬ; ЗАХОТЕЛИ ОБВИНИТЬ?
- ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ, КОГДА НА ФОРУМЕ БУДУТ ОБСУЖДАТЬ СТРАННЫЙ ВОПРОС «РОССИЯ – МОНОНАЦИОНАЛЬНОЕ ИЛИ МНОГОНАЦИОНАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО» И КОЕ-КТО ИЗЛОЖИТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ, ПРИНИЦПИАЛЬНАЯ ИНОСТРАНКА К. БУДЕТ… МОЛЧАТЬ.
Ладно вам бурчать! Я не стала тогда оправдываться на сайте, «подставила другую щеку». Зря, конечно, рассказ там опубликовала.
Или не зря?
- А ПОЛЯКИ… ПОЛЯКИ НАС, КАЖЕТСЯ, СКОРО УСТАНУТ НЕНАВИДЕТЬ.
…Собираюсь осенью 2008 в Швецию, по приглашению.
- И МЫ! И МЫ! ГДЕ КОТОМКИ, РОБЯТА? |
НА КРАЮ ЗЕМЛИ, или Путешествие с немцамиАлександр Ломтев
Древние свято верили: земля плоская и если долго-долго идти в одном направлении сквозь пространство и время, можно, в конце концов, придти к краю земли. И если удастся отыскать прореху в хрустальном небесном своде, то можно свеситься вниз и увидеть серые колонны ног трех огромных слонов и натруженную спину кита, и даже услышать его тяжкое водянистое дыхание…
Оказывается, земля круглая. Но мы все равно говорим: «на край земли». И вот я стою на краю земли и вглядываюсь в даль. Нет, не видно ни прорехи в небесном своде, ни серых слоновьих ног, ни усталого кита… Зато вольно и широко раскинулся на самом горизонте Тихий океан, синей полоской протянулся Татарский пролив, и совсем далеко, в голубой дымке, хребтом привсплывшего ихтиозавра виднеются сопки острова Сахалин…
АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ ЭРОТИКА
Так уж получилось, что в группе, отправлявшейся в путешествие на теплоходе по знаменитой дальневосточной реке Амур, оказалось десять мюнхенских немцев и один российский журналист. Потом, уже во время плаванья, я вдруг подумал: может быть, и хорошо, что рядом оказались люди чужой культуры, чужого языка и иных традиций. Наверное, нужно иногда, чтобы кто-то нездешний, пришлый посмотрел вокруг, увидел твою родину своими немецкими глазами и воскликнул «О, майн готт, зо айне шёнхайт!» (О, мой Бог, какая красота! – нем.). Посмотришь вслед за ними вокруг и с удовольствием согласишься: а ведь действительно – красота!
Аэропорт «Домодедово», этот современный караван-сарай, – многоязык, толплив и суетлив. Барышня по громкоговорителю перемешивает толпы, направляя человеческие потоки то в одну сторону, то в другую – к самолету, вылетающему в банальную Турцию, на рейс в неведомую Хатангу или к лайнеру, отправляющемуся в глушь, в Саратов. А когда прозвучало заветное слово «Хабаровск», и я отдался на волю человеческого течения, которое повлекло меня к стойке досмотра. Тут русских и немцев разделило: русских заставили разуться, снять куртки и брючные ремни, а немцев не заставили. Зато когда, придерживая джинсы руками, мы миновали металлоискатели, нас встретили красивые длинноногие барышни, которые тут же устроили каждому изумительный эротический массаж - медленно и нежно ощупав буквально с ног до головы, а завистливо поглядывающих на это немцев прогнали сквозь облучение рентгеновских аппаратов…
ШУТКИ ВРЕМЕНИ
Сидя, словно Иона, во чреве огромного ИЛ-62 и ожидая посадки, я задумался о том, как же все-таки далеко шагнуло человечество! Антону Павловичу Чехову, чтобы добраться до Сахалина, потребовались месяцы, а я это расстояние преодолею за день. Человеческий гений научился буквально сжимать время и пространство. Вот только что я сидел в вагоне саровского поезда и тетка, ехавшая со своим ребенком в моем купе весь вечер лузгала семечки, говорила «чо?» и раздраженно кричала своему чаду: «Ты меня сегодня заколебёшь!» В общем, одна нога в туфельке, а другая в лапте – и ни чё, изобрели ракету и сотовый телефон, но с завалинки не слезли…
Когда самолет оказался в воздухе, никто не заметил: только что бежал по взлетному полю, а вот уже, слегка кренясь, берет курс на восток… Теперь можно попробовать разобраться с тем, что происходит с временем. Итак, из Москвы мы вылетели в девять вечера. В Хабаровск прилетаем в 12.00 на следующий день. То есть формально в полете мы 15 часов. А на самом деле семь. Обратно из Хабаровска мне предстоит вылететь в три часа дня, а в Москву самолет прилетит в 16.30, стало быть, в полете мы будем полтора часа! А на самом деле – семь! То есть туда мы летим сквозь время, а обратно – обгоняя его. Такая вот теория относительности. Теория относительности здесь, в общем-то, по большому счету, не при чем, а все ж таки…
КТО ТАКОЙ ПОЯРКОВ?
Конечно, я ждал подвоха. Ведь в России живем. И не ошибся. Приехав в Хабаровский речной порт, я нигде не обнаружил теплохода «Ерофей Хабаров», на котором, собственно, и должен был отправиться в плаванье по Уссурийскому краю. На речном вокзале на мой вопрос о «Хабарове», отводя глаза, ответили: «Ерофей» приказал долго жить…»
Впрочем, все обошлось: посмотрев, куда погнали на погрузку немцев, я обнаружил теплоход имени другого деятеля - некоего Василия Пояркова. Никого не хочу обидеть, но кто такой Поярков и чем он поразил воображение аборигенов, я тогда не знал. Однако «Поярков» так «Поярков», - на этом теплоходе мне и предстояло проплыть почти 800 километров по Амуру от Хабаровска до Тихого океана и потом столько же обратно.
В каюте меня ждал еще один подвох. Загрузившись, первым делом я с энтузиазмом открыл навстречу уссурийскому ветру створку квадратного иллюминатора и тут же получил полведра холодной воды на столик и каютный ковер. Во всем нужно искать хорошее: заодно отмыл не очень чистый столик… Пока разбирался с потопом (принюхиваясь к воде – не пахнет ли фенолом), раскладывал вещи и разглядывал спасательный жилет, несколько вызывающе висящий прямо в изголовье, «Поярков» громко прогудел сиреной и отчалил от пристани Хабаровска…
КСТАТИ О ПАРИЖЕ
- Палубной команде по местам стоять, швартовы отдать, с якоря сниматься! – едва голос капитана стих, как из репродукторов грянул марш – естественно, «Прощание славянки». А едва отзвучала «Славянка», за нас сразу на двух языках (русском и, конечно, немецком) взялись экскурсоводы - из репродукторов полился поток неизбежной краеведческой информации: «Хабаровск - один из старейших городов Приамурья – протянулся вдоль берега на 45 километров. Железнодорожный мост, соединяющий берега Амура у Хабаровска, строился как раз в тот год, когда в далеком Париже возводилась Эйфелева башня (это заметно – такая же железная и сетчатая)…» Проплывая под мостом, капитан погудел – традиция такая. Кстати, о Париже: оказывается, Хабаровск находится на широте столицы Франции, но –«каштаны у нас не цветут, поскольку здесь широта крымская, а долгота колымская!»
Две пожилые тетки, устроившись на палубных шезлонгах подальше от экскурсоводческих репродукторов, принялись горячо спорить о том, кто виноват в развале Советского Союза – Ельцин или Горбачев. Ну, не могут наши наслаждаться красотами природы без острых политических дискуссий – жизнь зря пройдет…
Когда теплоход проплывал окраину Хабаровска, я увидел на утесе сооружение, очень напоминающее «Ласточкино гнездо» на Южном берегу Крыма. Оказалось, здесь его именно так и называют. А словоохотливый матрос даже рассказал местную легенду, связанную с этим сооружением:
«Там до революции был ресторанчик. В ресторанчике играл австро-венгерский оркестрик – человек в семнадцать. Во время гражданской пришли белые, потребовали сыграть «Боже, царя храни», а венгры не стали. То ли не захотели, то ли попросту не умели. Их поставили к стенке и шлепнули. А когда пришли красные – их провозгласили мучениками революции…» Матроса позвали, и он убежал на нижнюю палубу, оставив меня размышлять о превратностях отечественной истории и слушать ожесточенный спор политически подкованных старушек.
НАЦИОНАЛИСТЫ
- Надеюсь, вы националист?! – строго спросил меня в первый же вечер за ужином в корабельном ресторане большой толстый турист, которого я было принял за немца, но ошибся. – По лицу вижу, что вы порядочный человек.
Я как-то замялся, но ответа и не потребовалось, поскольку «националист» тут же выложил боль души по поводу вымирания русского населения в Приморье и злостной китайско-корейской экспансии.
- Я сперва узнал, нет ли на «Пояркове» китайцев или корейцев, только после этого купил путевки…
Его жена энергично кивала головой и поддакивала – «вот-вот, именно, да!»
На теплоходе это была самая колоритная пара. Оба крупные, неторопливые, всячески старающиеся казаться интеллигентными, солидными людьми. Что не всегда получалось. На их толстых пальцах сияли такие золотые «шайбы», что во время вечернего заката слепили немцам глаза.
Кстати, среди немцев в компании были и очень старые (может быть и из бывших нацистов). Такие вот загогулины истории…
Узнав, что я приехал аж из-под Нижнего, националист почему-то сказал:
- Я вот тоже ненормальный. Недавно поехал на экскурсию во Владик (Владивосток), так нам там показали мощи… этой… как ее, какой-то уничтоженной коровы морской…
- Наверное, скелет Стеллеровой коровы?
- Ну, да, а она у нас в Хабаровске, оказывается, в музее есть! Блин!
КОМСОМОЛЬСК-НА-КОСТЯХ
Ночь была черна и пряно пахла тайгой, ночные мотыльки облаком роились вокруг палубных фонарей и к утру усеяли всю палубу. Теплоход неторопливо шел по течению, и проснулись мы уже на рейде Комсомольска-на-Амуре.
Что в этом городе бросается в глаза? Масса автомашин с правым рулем, японского, естественно, производства, обшарпанные панельные дома, не ремонтированные с советских времен, часто употребляемое в вывесках слово «Азия», например на станции техобслуживания - «Автоазия». Хорошо, что еще не придумали вместо слова «евроремонт» употреблять слово «азияремонт»…
Местные экскурсоводы отчего-то с особой гордостью показывали то, что должно вызывать печаль. Например, совершенно бесприютный поселок из бараков и полусгнивших хибар, на берегу речки Селенги, который построен на месте старинного нанайского стойбища, на месте которого, в свою очередь планировалось построить суперсовременный городской район, но который вряд ли теперь будет построен «в связи с недостаточным бюджетным финансированием…»
С одной стороны Комсомольск – обычный советский город: свой «дом со шпилем», сталинки, хрущебы, брежневские панельки… С другой – довольно трагичная, мрачная история возникновения. Дорогая коммунистическая партия и ее верный помощник комсомол погнали десятки тысяч наивных романтиков строить «Город будущего», не обеспечив этих романтиков и десятой частью необходимого для выживания в тайге. Одна телогрейка на троих, пара валенок на четверых, хлеба на двадцать процентов от минимально необходимого, отсутствие зимних палаток. Естественно, повальные болезни, голод, цинга, смерть от сорокоградусных морозов… А когда весной пришел первый теплоход (на котором везли, конечно, не еду, а лопаты и цемент), и люди брали его штурмом, чтобы спастись из этого кошмара, команда спустила на «дезертиров» пятисоткилограммовые бочки по сходням и множество полуживых от истощения людей подавило и сбросило в холодные воды Амура.
***
У проходной секретного (раньше) авиазавода им. Ю.Гагарина стоит памятник. Естественно Юрию Алексеевичу. Но отчего-то так случилось, что смотрит космонавт №1 не в бездонную даль неба, а прямо на только что построенную церковь Ильи Пророка – как раз напротив проходной. О чем думает герой космоса – по лицу его не понять, но храм красивый и вряд ли он задевает атеистические чувства космонавта. С аэродрома завода то и дело взлетают военные самолеты. Когда-то посещавшим Комсомольск-на-Амуре иностранцам говорили, что этот завод занимается исключительно изготовлением приборов для пассажирских лайнеров. И когда взлетал очередной истребитель, местные говорили: вот еще один «прибор» полетел…
В общем, атеист Гагарин и Илья Пророк хоть и смотрятся некоторым контрастом, а все же друг друга не исключают.
А вот напротив другого храма – собора Казанской божьей матери расположился большой развлекательный центр, и по этому поводу комсомольчане говорят: каждый зарабатывает, как может - кто на паперть идет, кто на панель…
СЕЛО БОГОРОДСКОЕ
Каждую экскурсию на всех этапах нашего маршрута экскурсоводы, словно сговорившись, с каким-то садистским постоянством начинали с памятников, посвященных нашей Победе над фашистской Германией. Немцы покорно, словно дети за дудочником, шли за очередным экскурсоводом к очередному «вечному огню» и в очередной раз слушали бодрый рассказ о том, как «наши деды отдавали жизнь и здоровье в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками». Казалось, скажи только: а ну, выкладывайте всю наличность на ремонт памятника герою-летчику Ивану Кобылкину, и немцы безропотно отдадут все свои евро…
Вот и здесь, в старинном селе Богородское, представляя в местном Дворце культуры (холодный гулкий деревянный сарай с потертыми деревянными креслами) ульчскую шаманку Галину, конферансье с гордостью объявила, что Галина побывала в Германии, в том числе посетила Бухенвальд! Переводчица, кажется, эту часть опустила, но немцы и так все поняли…
Впрочем, камлала, то есть «шаманила» Галина действительно так, что мороз по коже, никогда бы не подумал, что из бубна можно выбить такое разнообразие звуков – от рокота морского прибоя до грохота грозы над тайгой…
В «народном музее» все как в любом другом музее России, только с «местным колоритом»: стрелы с каменными наконечниками, макеты стойбищ местных народностей, всевозможные сэвены (обереги), женские халаты из рыбьей кожи, чучело медведя, старинный кованый казан с почему-то современной эмалированной крышкой и прочая краеведческая рухлядь. Правда, у халатов из рыбьей кожи все (особенно женщины) невольно задержались: это действительно красиво, стильно – в таком не стыдно было бы пройтись и по Тверской в первопрестольной…
КВИТЫ
Церковь в Богородском новая, некрасивая. Старую, конечно, большевики в тридцатых отдали под клуб, клуб, естественно сгорел. Новую церковь построили на новом месте. При этом памятник Ленину в горячечные перестроечные годы в селе не снесли, о чем говорят с легким оттенком гордости. Да и большевики село с таким «поповским» названием в какой-нибудь Кржиржанович не переименовали. Так что квиты…
У церкви священник сделал обязательное замечание немке, присевшей на скамеечку:
- Нехорошо - женщина, а курите! Да еще около храма…
Немка сделала вид, что не поняла и сигаретку досмолила до фильтра.
Работавший при храме художник разговорился с одним из немцев. Тыча себя в полосатую тельняшку, он с гордостью за профессию сообщил:
- Я – реставратор!
- О, я, я, - неуверенно кивал немец, рес-то-ра-тор! (на лице его явно читалось изумление: в церкви – ресторан?! О, эти русские)…
- Да не ресторатор, а рестаВратор, - втолковывал художник. – Вот немец нерусский, бестолочь!
- Он не бестолочь, - вмешалась курившая немка, - он русского языка не знает, - и объяснила соотечественнику, отчего так горячится этот полосатый бородатый русский…
ЗО АЙНЕ ШЁНХАЙТ!
Какое яркое солнце разбудило нас утром следующего дня. Какая нестерпимо сверкающая, ослепительная дорожка протянулась по пестрым волнам. Рыбачья лодка, попадая в нее, на секунду совсем растворяется, исчезает из поля зрения.
«Василий Поярков» бодро бежит от излучины к излучине, лихо разворачиваясь мимо бакенов, подгоняемый быстрым амурским течением. А за широкой полосой воды высятся заросшие зеленой шкурой тайги сопки Сихотэ-Алиня.
Ближние горы темно-зеленые, подальше салатовые, еще дальше – голубые, а на самом горизонте – едва видимый серый хребетик. Одним словом – Рерих.
Пожилая немка, явно лет шестидесяти пяти, а на вид не больше сорока пяти (когда баба ягодка опять), облокотилась на полированные перила верхней палубы и, обозревая через зеркальные очки приамурские просторы, от избытка чувств, как мне показалось, искренне воскликнула: «О, майн готт, зо айне шёнхайт!». «Я, я!» - невольно согласился я с ней.
Да ведь и действительно – красота! Синейшее небо, широченная (до шести километров от берега до берега) река, веселые деревеньки с рассыпанными по берегу лодками, глухие распадки, скалы, выступающие голубыми и красными боками на поворотах, стремительные чайки, журавли, неторопливо пересекающие путь теплохода, терпкий сосновый запах: дыши – не надышишься, гляди – не наглядишься…
Может быть, именно где-то здесь сто лет назад брели вьючные лошади экспедиции Арсеньева, вяло переговаривались утомившиеся за день казаки, бодро бежал на кривоватых ногах мудрый гольд Дерсу Узала. Неужели сбылась детская мечта, навеянная потрепанной книжкой, и вот он – дикий уссурийский край! Ну, может быть, не такой уж теперь и дикий… А вернее сказать, совсем не дикий, но все же – уссурийский. Может быть даже и амба – полосатый тигр бродит где-то неподалеку…
Хотя вряд ли где-то у реки бродит сейчас много зверья – уж слишком людно, уж слишком много моторок трещит по реке, местные говорят – «кета пошла».
P.S. Насчет зверья был не прав, погорячился. Уже после возвращения, я узнал, что как раз в то время в Хабаровском крае началось настоящее нашествие медведей. Косолапые выходили в села, грабили пасеки, разоряли зимовья. Так что специально созданным командам даже пришлось их попугать, оттесняя подальше в тайгу…
КАЛУГА, НО НЕ ГОРОД
В Амур пошла кета, а за кетой, говорят, иногда и нерпа заходит в Амур. Пассажиры, естественно, тут же бросились выискивать в волнах Амура этих тюленей, кое-кто из немцев даже схватился за бинокли, но… Кроме многочисленных моторок, с которых люди усердно тянули сети, мы ничего не увидели.
Кто-то спросил:
- А разве ловить сетями не запрещено?
Стоявший рядом «националист» снисходительно пояснил:
- Тут как делается. Утром рыбинспектор на катере объезжает всех местных рыбаков и собирает с каждого по «стольнику» штрафа, а потом они спокойно выходят на реку, а инспектор спокойно ловит чужих. Но и чужой может договориться… В этот день на обед мы отведали калугу. С маленькой буквы – потому, что калуга – это не город, а рыба. И рыба, надо заметить, совершенно необыкновенная. Калуга достигает длины до 4 м и более, а веса до 800-1000 кг (в прошлом встречалась до 1140 кг). Лиманная калуга растет быстрее речной. Половая зрелость у калуги наступает в возрасте 18-20 лет, при длине около 230 см и весе 80 кг.
Калуга (Huso dauricus), рыба рода белуг семейства осетровых. Длина до 5,6 м, весит до 1 т. Рот большой, полулунный. Распространена К. в бассейна Амура. Половозрелости достигает на 17-20-м году. Икрометание в конце мая - июне. Молодь питается донными беспозвоночными; взрослые особи - хищники (поедают, в частности, кету и горбушу). Зимует в русле Амура. Ценная промысловая рыба. Мясо калуги изумительное во всех отношениях, столь же прекрасное, как у её родственницы белуги и других осетровых. Аромат и вкус осетрины, никаких посторонних запахов, но самое главное у калуги, -- это известная черная икра. В одной рыбине бывает иной раз, как рассказывали рыбаки, до пятнадцати - двадцати килограммов. А однажды из пятиметровой калуги выпотрошили пятнадцать вёдер чёрной икры.
Что характерно - калуга имеет скелет не как все рыбы, у которых он из костей. У калуги скелет в основном хрящевой.
БУЛАВА
Поселок Булава встретил нас как-то странно. Едва «Поярков» приблизился к кособокой пристани, из будки вышел сонный босой мужик и начал орать капитану, что мы ему тут с нашим теплоходом ни на хрен не нужны! И нех… тут без разрешения чалиться! На вежливый аргумент капитана, что, мол, с начальством все улажено и договорено, мужик на пристани обиделся и сел у стенки курить.
Поскольку пристань была совсем крохотная, явно не приспособленная для таких богатырей, как «Поярков», чалились долго и сложно: матросы бегали с толстенным канатом по берегу, и я подозреваю, что закончилось все это успешно только в результате интенсивного применения ненормативной лексики (как там в анекдоте: с помощью кувалды и чьей-то матери)…
Булава – старинное (а что делать – поневоле приходится повторяться) национальное село. Национальное потому, что больше семидесяти процентов жителей – ульчи. Естественно и тут нас с гордостью провели по разбитым улицам, показали все от закрытой в деревянные короба новой теплотрассы до детского садика. Показали и здание администрации, как выразилась гидша - контору. Тут она, правда, быстро глянула на немцев и поправилась: «офис»…
Немцев очень заинтересовали большие бочки, стоявшие буквально у каждого дома.
- А это для питьевой воды, - пояснила экскурсовод, - после того, как Китай «подарил» нам фенол, из Амура воду брать не рекомендуется…
- А как же рыба? – кто-то тревожно вспомнил недавнюю трапезу.
- А рыба сюда приходит из моря, она чистая…
БУБЕН ИЛИ КРЕСТИК
Шамана звали Борис, он был стар и терпелив. Спокойно стоял и ждал, пока экскурсоводша с оригинальным ульчским именем Лидия Петровна договаривалась с экскурсоводом «Василия Пояркова» о «программе пребывания». Потом вместе с одетыми в национальное подростками неторопливо и привычно приступил к обряду.
Собственно обряд состоял из жертвоприношения Амуру. Встав на колени у самой воды, из специальной деревянной плошки, похожей на лодочку-уточку шаман бросал в Амур табак, черемшу и соль, постоянно что-то бормотал и кланялся. Делал он все это не торопясь и, похоже, совершенно серьезно («А как же, - глубокомысленно подтвердила Лидия Петровна, - православные священники ведь серьезно к обрядам относятся, а шаман по-нашему тот же священник…»). Закончился обряд распитием водки, что называется «на троих» - чарочку себе, чарочку помощнику, чарочку в Амур.
По дороге в очередной клуб руководительница национального ансамбля рассказывала о житье-бытье. Вроде и не жаловалась, но все как-то грустно получалось.
- Национальный язык молодые ульчи знают плохо. «Проходят» его факультативно, по желанию, а желают не все, больше английский хотят изучать… Старый быт забыт, работать негде, водочка опять же… Многие принимают православие. И тут у нас проблемы возникают. Тут ведь надо крестик или бубен выбирать. Православному же нельзя шаманский бубен в руки брать… А как же ансамбль? Вот одна девочка ходит в ансамбль, поет-пляшет, но при условии, что ей не придется с бубном работать…
Одним словом выживут ли местные национальные традиции – одному Богу известно (ну, может быть, еще шаману…)
Как и в Центральной России остатки традиций, обрядов и настоящего фольклора держатся на дряхлых старушках. Поневоле мне вспомнился обряд похорон Костромы, что довелось наблюдать летом в селе Шутилово. Впрочем, бабушки из местного фольклорного ансамбля «Гива» (рассвет) мигом расшевелили публику: такого искрометного юмора, мастерства, такой пластики, энергетики и искренности давненько мне не приходилось видеть на выступлениях «народников». А тут – настоящие артистки! Даже немцы как-то расслабились, заулыбались и хлопали как пионеры на утреннике.
НАШИ ЛУЧШЕ!
На следующий день «Василий Поярков» вдруг замедлил ход и направился к совершенно дикому берегу. Оказалось, что капитан решил побаловать нас «зеленой стоянкой» и своей фирменной «капитанской ухой» из свежей калуги.
«Поярков» осторожно подошел к песчаному обрыву, и матросы закрепили швартовы на каких-то пнях и бревнах. Бросили сходни и уже через полчаса на полянке, как в сказке, возник длинный стол, уставленный яствами. В числе деликатесов – запеченная целиком калуга. Рыба на вид совершенно страшная, но, повторюсь, изумительно вкусная.
Расселись, как и положено, - немцы на одной стороне стола, русские на другой. Сначала вежливо хлебали «капитанскую уху», стараясь не задевать соседей, отмахиваясь от налетевших на «свежатинку» комаров, потом кто-то сказал: «Ну, что же…», и над «зеленой стоянкой» поплыл мелодичный звон бутылок, раздались характерные «бульки». Мы пили за здоровье немцев, немцы – за наше здоровье. Меня так и подмывало поднять тост за Победу в Великой Отечественной войне, но усилием воли удалось сдержаться…
Наконец, настал момент (всегда, в любом государстве, при любом политическом строе и экономическом развитии такой момент непременно наступает), когда кто-то из застолья вдруг неуверенно вывел по-русски - «Ой, да не вечер, да не ве-е-чер…», а потом послышалось по-немецки – «Алле ди мит ауф пиратенфарт фурен, мустен менер мит бертен зайн…» («Все, кто ходил с нами в пиратские набеги должны быть мужиками с бородами. – нем.). И вот уже затеялся настоящий песенный фестиваль: немцы песню, мы в ответ две. А уж когда политические старушки грянули частушки (тексты которых при всем своем желании привести в данном очерке не имею никакой возможности), стало ясно, что до плясок осталось совсем чуть-чуть…
- Ну, куда уж немчикам против наших песен! – наклоняясь ко мне, сказал «националист», показывая на разошедшуюся старушку, словно из пулемета строчащую одну частушку за другой.
- Да уж, - согласился я, - их марш супротив нашей частушки – все равно, что плотник супротив столяра… Наши, конечно, лучше…
После песнопений начали брататься нациями – пить на брудершафт и рассказывать вкруговую анекдоты. Немецкие анекдоты до русских доходили сразу, но смешили слабо. В качестве своего вклада в братание наций я тоже рассказал простенький анекдотец, слегка перефразировав его:
«- Княгиня, вы слышали: Волконские собираются в Мюнхен!
- А далеко ли это от Москвы?
- Четыре тысячи верст, матушка.
- Боже, какая глушь!..»
Немцы сначала не поняли, а когда дошло, хохотали до упаду…
Вдруг «Поярков» басовито прогудел, и команда принялась потихоньку собирать посуду. Судя по тому, что все совершенно перестали обращать внимание на комаров, а так же по походке немцев, «зеленая стоянка» явно удалась.
Правда окончание пира было похоже на бегство - теплоход нагнала непогода. Поднялся ветер, закудрявивший на волнах белые барашки, облака наползли на уходящее солнце. Дикая красота не давала уйти с покачивающейся мокрой палубы – дальние, за Сихоте Алиньским хребтом, зарницы и ослепительные молнии врезающиеся в верхушки ближних сопок, бьющие в прибрежные скалы пенистые волны, сумасшедшая моторка, летящая по почти черным гребням, одинокая цапля спешащая укрыться от непогоды в густом тростнике… Но в конце-концов разбушевавшаяся природа прогнала-таки нас с палубы. Присмиревшие немцы собрались в кают-компании, где ребята из теплоходного ансамбля «Золотые купола» учили их играть на русских народных инструментах – всевозможных трещотках, рубелях, рожках, коробочках, молоточках, ну и (как же без них!) деревянных ложках. В конце концов, вся компания лихо исполнила какую-то казацкую песню. Немцы были просто счастливы, хоть и несколько оглушены.
«ТАТУ» В ТРОИЦКОМ
Еще одно (естественно старинное, но на этот раз нанайское) село – Троицкое. Если не знать, что за околицей начинается бескрайняя и все еще дикая приморская тайга, не отличишь от Дивеева или Урюпинска – памятник Победы (немцы вежливо фотографируют), памятник Ленину, памятник жертвам политических репрессий (немцы аккуратно записывают: когда, сколько, кого репрессировали, сколько погибло…), конечно же музей, и, естественно, клуб с нанайскими песнями и танцами. Часть концерта – художественная самодеятельность под баян (а ля народное творчество), другая часть – настоящие нанайские обряды, и такие песни-пляски под бубен, что порой мурашки толпами бегали между лопаток. Но отчего-то местным деятелям культуры больше нравятся «цивилизованные» выступления, словно бы не понимают они, что песню местного композитора о любви к родному краю, написанную к девятырнадцатой годовщине со дня основания местного леспромхоза я послушаю и в Дивееве (только там будут березки и бескрайние поля, тут тайга и безбрежный океан).
Посреди концерта вышла полная тётка в нанайском платье и сказала:
- Мы с любимой подружкой весело смеемся, поем и танцуем. Когда подружка приходит ко мне, мое сердце стучит и замирает. Мне нужна только она…
- Это просто «Тату» какие-то! – сказал кто-то в зале тихо, но внятно. Чопорные немцы насторожились. Однако все обошлось: нанайка ушла, а вместо нее вышел нанаец с баяном – оказывается тетка лишь перевела с нанайского песню, которую он нам и спел.
Кстати о песнях. Когда я увидел на стене одного из домов памятную доску с именем Кола Бельды, даже не сразу и вспомнил – кто это. Но потом вдруг сама собой зазвучала в голове песенка «Увезу тебя я в тундру, увезу тебя одну-у-у…» Перед глазами встал маленький кривоногий с улыбающимися глазами-щелками нанаец в оленьей дохе, и что-то ностальгически доброе плеснулось на сердце. Оказалось, что одна из пассажирок «Пояркова» была хорошо знакома с певцом, так что разговоров о его судьбе и нелепо-трагическом конце хватило на всю ночь…
СУДЬБА БЕЛЬДЫ
Настоящая популярность пришла к нему в 1973 году, когда 44-летний Кола Бельды первым из советских вокалистов стал лауреатом Международного конкурса эстрадной песни в польском Сопоте. Это уже после него такого же звания были удостоены Алла Пугачева и Валерий Леонтьев…
И мало кто знал, что Николай Бельды родился в Приморье в крохотном поселочке под названием Муха. Сирота, тощий, заикающийся нанайский мальчишка, с детскими болячками которого справлялся шаман - с таким "стартовым капиталом" выбиться в люди было не просто трудно. В наше время, пожалуй, и невозможно. Но парнишку, видимо, опекал нанайский Бог, который помог ему стать настоящей звездой.
Из Мухи Колю увезли в интернат, откуда в 1943 году мальчишка, приписав себе два лишних года, сбежал на фронт. Стал юнгой Тихоокеанского флота, участвовал в боевых действиях за освобождение Кореи. Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью Ушакова, другими наградами. После войны без блата парень смог экстерном окончить музыкальное училище. Параллельно зарабатывал на хлеб мотористом на тральщике. После службы на флоте тоже самостоятельно, благодаря исключительному упорству и врожденному таланту, Кола Бельды поступил в Саратовскую консерваторию. Учебу опять-таки совмещал с работой на станкостроительном заводе…
В 1957 году он стал лауреатом Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве, а уже в 1960 году - лауреатом Всероссийского конкурса артистов эстрады…
Поколесив с гастролями по свету и отметив 60-летие, Кола Бельды оставил благополучие и стабильность московской жизни и уехал в края своих предков-нанайцев — переехал в Хабаровск. И тут нанайский Бог опять был благосклонен к нему: дважды женатый и разведенный до этого Кола встретил новую любовь. Ольге не было и тридцати, Кола — за шестьдесят. Понятное дело, немало злых языков почесалось о «возрастные неравности» этого брака. Но по свидетельству знавших семью хорошо – жили «душа в душу». В начале 1991 года у них родилась дочь Елена - единственный ребенок Кола Бельды. Тогда знаменитый папаша и пеленки стирал, и ночами не спал, помогал жене во всем…
Но в декабре 1993 года нанайский бог Кола Бельды не уберег его… Вдруг стало плохо с сердцем... Вызвали «скорую», «скорая» приехала, как у нас нередко случается, не скоро - через час, и не та, не кардиологическая. Вторую машину ждали еще час… В общем, когда медики приехали, их услуги уже не понадобилась — артист умер от обширного инфаркта на руках жены.
…На могиле Бельды на хабаровское кладбище низенький железный памятник. С маленькой фотографии Кола наивно и смешливо смотрит на мир. Завернутая в полиэтилен от дождей и непогоды фотография просто приставлена к надгробию... А недавно квартира Кола Бельды в Хабаровске была ограблена. Исчезли награды певца и семейные драгоценности. В том числе и уникальная золотая медаль, которую Кола Бельды вручил король Эфиопии.
ТАЙНА БУРХАНА
Николаевск-на-Амуре – страшная дыра. Когда-то Антон Павлович Чехов, приехав сюда и осмотрев город, высказался в том духе, что городок этот, де, пропащ и никому не нужен… Как честный человек должен с ним согласиться. Но все же неравнодушному туристу есть на что посмотреть и здесь…
Главная достопримечательность и загадка Николаевска – каменный бурхан.
Бурхан – это каменная маска, личина. Вытесанная из цельного валуна, она смотрит на мир несколько столетий.
Каменный бурхан в Николаевском-на-Амуре краеведческом музее морщит лоб в напряженном раздумье... Дело в том, что найден он именно здесь, в низовьях Амура. А быть-то его здесь ну никак не должно. Такие личины изготавливались самое малое лет семьсот тому назад на тысячи километров южнее и западнее. Каким ветром занесло эту уникальную личину в Нижнеамурье неизвестно, ни одной мало-мальски дельной гипотезы на этот счет ученые историки не выдвинули.
Загадок таких тут хватает. Вот, скажем, появилось некогда в Саянах племя тофаларов, а интересно оно тем, что его быт и хозяйствование полностью идентичны быту приамурских эвенков, главным занятием которых до сих пор считается разведение северных оленей. Откуда у тофаларов северные олени (ареал обитания которых находится на тысячи километров севернее) и являются ли тофалары и эвенки одним народом, как и по какой причине они оказались так далеко от родных краев – неизвестно.
Как почти ничего неизвестно и о некоей древней приамурской цивилизации (как утверждают ученые - высокоразвитой), которую стерли с лица земли воинствующие монголы…
ЦИТАДЕЛЬ
На вершину сопки, что возвышается над окрестностями, мы добирались по дороге, которую, похоже, поразил сколиоз третей степени. Когда у разбитого заезженного ПАЗика в очередной раз с треском вылетала передача, и он судорожно скользил к неприятному на вид обрыву, немцы судорожно хватались за поручни и нервно смеялись. В конце-концов, ПАЗик встал, и мы с облегчением выбрались на тропу. Эта тропа и привела нас на вершину сопки, где расположилась цитадель времен русско-японской войны.
Как нередко бывает в нашей истории, с местом этим связан исторический парадокс: крепость, построенная для охраны Николаевска и устья Амура, реально вела один-единственный бой – против… Николаевска. Случилось это во время гражданской войны. Николаевск взяли японцы, тогдашний городской «лидер» некий анархист-максималист комиссар Тряпичкин поджег город, а основную часть населения увел на сопку, в цитадель (угробив большую часть «штатских» в горах). А потом методично бомбил из крепости город до тех пор, пока японцы не покинули его…
От крепости почти ничего не осталось, поскольку большая часть цитадели – земляные укрепления. Все же несколько мрачных бетонных казематов до сих пор смотрят черными пастями подземных ходов в сторону Татарского пролива. В один из таких ходов я и спустился. По крутым, осыпающимся ступенькам, подсвечивая себе дисплеем сотового телефона, я спускался все ниже, пока пятно входа не скрылось за поворотом. Вот-вот, казалось мне, покажется из-за поворота скелет прикованного к пулемету японского самурая (правда я вовремя сообразил: японцы сюда не добрались). Вдруг, вспугнутые моим вторжением со стен сорвались и с шелестом пересохшего пергамента к выходу кинулись летучие мыши. Это было так неожиданно, что сердце на секунду остановилось. Острее почувствовался сырой запах склепа, отчетливее сгустилась - до звона в ушах – тишина, и я поспешил наверх, к зреющему шиповнику, к малиновым зарослям, под сень разлапистых лиственниц.
САХАЛИН
Мы шли по узкой тропе, и нам кивали желто-белыми головками невероятно крупные ромашки. Тропа карабкалась по склону очередной сопки, огибала замшелые валуны, ныряла в сумрачные распадки и вывела-таки на вершину, с которой наш экскурсовод Василий широким жестом руки, как британский мажордом показал, словно представил знатного гостя:
- Остров Сахалин!
Мы были в походном – джинсах и куртках, Василий («для немцев») в темно-синей тройке и при бабочке.
Земля круглая. Но мы все равно говорим: «на край земли». И вот я стою на краю земли. По крайней мере, на краю русской земли. Вольно и широко раскинулся на самом горизонте Тихий океан, синей полоской протянулся Татарский пролив, и совсем далеко, в голубой дымке, хребтом привсплывшего ихтиозавра виднеются сопки острова Сахалин. И не верится, что там, за этим голубовато-серым хребетиком может быть что-то еще, и как-то даже призрачно существование Сарова, Москвы, а уж тем паче какого-то там Мюнхена. Впрочем, у деловитых немцев, это место никаких особых философских настроений не вызвало. На краешек обрыва, с которого особенно хорошо был виден остров, выстроилась очередь. Немцы вставали в позу бывалого путешественника, изображали задумчиво-романтичный взгляд «в даль», щелкала вспышка и Сахалин за плечами фотографирующегося, превращенный «в цифру», сохранялся в шкатулке-фотоаппарате, чтобы потом занять свое место в пыльном семейном альбоме или архиве домашнего компьютера…
- А вон там, - Василий широко повел рукой в сторону Амурского залива, - высится потухший вулкан Огоби.
- И когда же он потух? – спросила обстоятельная немка.
- Когда? – Василий завел глаза, словно подсчитывая. – Да где-то полтора миллиона лет назад.
- А сколько километров отсюда до Сахалина? – задал кто-то вопрос.
- Десять километров, - ответил Василий, и, подумав, добавил, - в принципе «вручную» переплыть можно…
Сфотографировавшись на краю земли, мы с чувством выполненного долга отправились восвояси.
ХАБАРОВСК
Быстрое течение Амура не слишком задержало резвый бег «Пояркова» и на рубеже суток теплоход подошел к сияющему полночными огнями Хабаровску. «Вот и окончился круг…», позади больше полутора тысяч километров путешествия по Приморью и никто не мог уснуть в эти последние перед расставанием с рекой часы.
Центр Хабаровска очень красив. Окраины Хабаровска так же непрезентабельны, как окраины Москвы, Урюпинска или Сарова – обшарпанные дома, раздолбанные улицы, унылые дворы.
На главной площади Хабаровска - обязательный памятник вождю. Местный экскурсовод похвалился: у нас в крае ни один Ленин (имея ввиду памятники, конечно же) не указывает, куда идти дальше, потому, что дальше некуда! Однако хабаровский Ильич совсем незаметен, потерян, поскольку тут же возведены изумительно красивые каскады фонтанов. Вот что значит сделать правильный архитектурный акцент! Впрочем, почему только архитектурный. Если что и научились наши политики и чиновники делать за последние годы, так это ставить «правильные» акценты. Повысят цены на бензин и такие вокруг словеса накрутят, что обыватель почешет в затылке и согласится: ну, да, обязательно повысить надо было… Вот и с Лениным: вроде и есть памятник, а как бы и нет его…
Улетая из Хабаровска на запад, я еще не знал, что те улицы, по которым я бродил пару часов назад, уже по пояс залиты дождями циклона, налетевшего на Приморье с востока…
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Только дома, рассматривая фотографию, на которой опустевший «Василий Поярков» грустно застыл у причала, я вдруг спохватился, что так и не спросил ни у экскурсовода, ни у капитана, ни у всезнающего матросика: кто же он такой - Поярков? Пришлось залезть в энциклопедии.
Накопал негусто.
Василий Данилович Поярков — русский землепроходец XVII века, воевода, первым совершил в 1643 - 1646 гг. путешествие по Амуру. «Он плыл по рекам Алдану, Учуру, Гономе, на последней пробыл в зимовке только две недели и с 90 казаками к весне добрался до реки Зеи, пройдя с неимоверными усилиями "Камень" (становой хребет). В стране Даурской он ожидал прихода остальных казаков и, несмотря на сильный недостаток в съестных припасах, старательно разведывал про руду, про синюю краску и про дорогие камни. С прибытием казаков Поярков поплыл вниз по Зее и вошел в Амур, приняв его за Шилку; дошел до устьев Амура, где обложил ясаком гиляков и зимовал. Отсюда Поярков и его спутники решили возвратиться в Якутск морем, но выброшенные на сибирский берег после долгого и опасного плавания по морю, вернулись в Якутск только в 1646 г., привезя с собой двенадцать сороков соболей и нескольких гиляков. Хотя Поярков утверждал, что Амур легко покорить и при том крайне выгодно в виду "добрых земель в Пегой Орде" (Приамурском крае), но его мысль тогда не осуществилась, и экспедиция его осталась без результатов. В отношениях к своим служилым людям - казакам Поярков проявлял большую жестокость…» |
Пермь-это рай!Евдокия Турова
Миллионный город живет своими повседневными делами и заботами, радуется летнему теплу и редко заглядывает в телевизор. И я – не любительница впитывать политические новости, но несколько дней с напряженным вниманием всматривалась в кадры хроники «андижанского мятежа» в Узбекистане. Горит здание областной администрации, знакомое здание, бывала я там когда – то… Еще показывают фасад с колоннами – это вокзал. Зрителю кажется, что он видит фрагменты большого города. Я же дивлюсь мастерству операторов. А произошедшему там – не удивляюсь. Вспоминаю, что бессмертную фразу: «Пермь – это рай», услышала когда-то именно там.
…Хороша Ферганская долина, когда турист смотрит на нее с объездной дороги, идущей по предгорьям! Жемчужина, воистину жемчужина! Но картина разительно меняется, когда оказываешься внизу и ты – не турист…
1972 год. Распределение выпускников университета. Выпал Узбекистан. Хочешь-не хочешь, езжай. «Изучу язык, буду нести людям русскую и европейскую культуру» - на полном серьезе решила я и, набив чемодан книгами по иконописи и альбомами с Матиссом, тронулась в путь. Несчастные родители рыдали, как на похоронах, а я была тверда и спокойна, и дали будущего рисовались мне только в голубых и розовых красках.
Будущее настало на следующее же утро. Человек я была мягко говоря, непрактичный, и билет закомпостировала только до города Свердловска. Там следовало пересесть на поезд до Оренбурга. И достался мне общий вагон веселого поезда «Свердловск - Оренбург». Посадка – ну - двадцатые годы. Толпа, мешки, сумки, визги и вопли. Меня зажали, притиснули к высоченным ступенькам. Громадный чемодан отрывал руки, раскрылась сумочка, сейчас под ноги толпе посыплются мои документы и деньги, меня сомнут и растопчут. Я закрыла глаза. Наступал мой последний миг. Видимо, я орала. Вдруг толпа отхлынула, неведомая сила вознесла меня вместе с чемоданом в вагон и закинула на верхнюю полку.
Я потом думала иногда, что материалистического объяснения тому, что я вообще не сгинула в этом узбекском путешествии, просто не существует. Зато очень даже видится, как некий Всевышний наблюдал сверху всю эту эпопею. Может, так развлекался. И всякий раз, когда забавлявший его мураш начинал погибать, направлял на помощь своего сотрудника, экипировав его соответствующим образом.
Фантазия верховного покровителя границ, естественно, не имела. В этот раз ангел – хранитель явился в облике маленького, худого, очень коротко остриженного и очень шустрого парня с полным набором железных зубов во рту. Руки у него были какие-то непропорционально длинные, жилистые и покрытые синими татуировками. В вагон он спокойно проник через окно. Никакое имущество его не обременяло. Вот то есть совершенно никакое. Видимо, он считал, что имущество вообще осложняет жизнь людям, а поэтому по мере возможности им эту сторону жизни, имущественную, облегчал.
«Цыть!»,- сказал он набитому битком вагону, и вагон в ужасе примолк. «Эта полка – моя, а эта - ее». И, ткнув мою сторону грязным пальцем, исчез на несколько часов. В отсутствие непосредственной угрозы обыватели осмелели и начали, относясь ко мне, обличать этих некоторых противных девок, которые вот с такими вот уголовниками связываются. И еще ведь едут себе, полеживая на полках, когда тут матерям с детями сесть некуда. Я сползла вниз и приткнулась в уголочек, а на полку напихалось человек пять.
Спаситель появился, неся два матраса и сумку со снедью. Полка очистилась сама собой, и мне пришлось снова туда забраться. «Ешь», - приказал парень, достав жареную курицу и помидоры. От мысли, что я ем ворованное, в горле поднималась тошнота. Поезд тащился со скоростью пешехода, ни проводника, ни милиции. Поев, парень пришел в благодушное настроение. «Люблю комфорт!», сказал он, вытянувшись на матрасе. «А ты кто такая, куда пилишь, подруга? В Узбекистан? Ты чего там потеряла?». И что вот прикажете объяснять? Про Матисса? Про язык и культуру?
Парень про Узбекистан знал гораздо больше меня.
- По делам я там часто бываю. Вот по этой ветке до самого Оша.
На все культурно-политические акции Советской власти в Узбекистане у него тоже был свой взгляд:
- Мне тамошних мужиков жалко. Вот мы с тобой, к примеру, встретились, горячо по¬любили друг друга, запросто могли бы пожениться, если бы у меня, конечно, паспорт был. А их женят всех по сговору, как родители решат. Раньше он, мужик-то узбекский, как постарше станет, мог себе любимую жену купить, а теперь - шишь: русские многоженство запретили. Бабы все ходят тюлем обмотанные, сама увидишь. Паранджу им русские сняли – они тюль на морды намотали. Как только у девки это, ну, сама знаешь, что, начинается – родители ее тут же - в тюль, иначе девку не продашь. И вот он, узбек-то, не только что с одной женой всю жизнь жить должен, но всю жизнь одну только эту бабскую физиономию видеть! Ты прикинь – это жизнь?! Потому они на русских и злые, узбеки-то.
«Не, ты туда не езди», решил в конце концов парень. «Я тебе точно говорю, узбеку достанешься, тебя оттуда не выпустят. Ты, вот что, ты со мной поедешь. У меня, правда, есть невеста, я вот только фотку потерял вчера. Она меня любит – не описать. И я ее вообще–то люблю, мне только внешность ее не нравится. Маленькая она, понимаешь, а я высоких девушек очень люблю. У меня еще никогда большой бабы не было. И мне очень нравится, что ты такая большая. Решено – со мной поедешь. Со мной тебе лучше будет, чем с узбеком».
За окном поплыл вокзальный перрон, замелькали люди с чемоданами. «Милиции –то сколько!», - заговорили в вагоне. «Видно, проверка будет. И правильно, а то развелось тут всяких…». Парень выглянул в окно. «Ты, вот что, ты меня на вокзале дожидайся», - сказал он и растворился в спертом воздухе поезда. Как будто и в самом деле верховный режиссер убрал со сцены актера, который уже сыграл свою роль.
Не посвященная в божественный сценарий, я поспешила покинуть место действия с максимально возможной скоростью. Промчавшись сквозь толпу, я улетела на вокзал и закомпостировала билет в купейный вагон скорого поезда «Москва-Ташкент». До отхода, трясясь, проторчала в женском туалете. Опасения, видимо, были напрасными: спаситель мой не показался. Хочется думать, что в это время он уже сидел в своей небесной гримерке, стирал татуаж, прилаживал обратно нимб и травил анекдоты собратьям по ремеслу. Он свое дело сделал, а я понеслась навстречу судьбе с еще большей скоростью.
В поезде сосед напротив - молодой туркмен, четвертый курс МГИМО. Тонкое породистое лицо. Пушкин на фарси - страницами. У него практика только что закончилась, Париж, представительство Юнеско по странам Востока. Наконец-то, вот оно, культура древнего мира и интеллектуальная высота. Не ударяя в грязь лицом, цитирую Хайяма. Но парню что-то не до Хайяма.
- Я домой еду, в Ашхабад. Знаешь, зачем? – парень был явно и радостно взволнован, - С невестой знакомиться, родители посватали. Представляешь, ее отец – замминистра! В МИДе! Мой отец там рядовой сотрудник, а она – дочь замминистра! Дочь замминистра!
Подъезжаем к Ташкенту. Парень выглянул в окно и просто скончался от счастья.
- Посмотри, меня уже встречают по статусу зятя замминистра!!!
На перроне будущего зятя замминистра братской республики, ждала черная Волга.
Да-а уж, тонкое это дело – Восток!
Прибываю в Андижан, воскресенье, учреждения, естественно, не работают. Надо искать ночлег, то есть куда-то ехать в город. А где, собственно, город-то? Высоченные дувалы, арыки. Очень все похоже на декорации. Оглядываюсь – ни единого русского лица, ни единого! Старики на осликах, стайки детей, женщины, закутанные до глаз в белые тюлевые покрывала. И я, как глухонемая, пытаюсь что-то вызнать, маячу, показываю на чемодан, в ответ только отрицательно качание головой.
Администраторша единственной в городе гостиницы с ходу дает мне от во¬рот поворот:
- Поселить не могу, поскольку в паспорте нет прописки.
- Но я же…Да как же… Да мне только переночевать...
- Никак невозможно и все тут.
Сижу со своим чемоданищем в холле, за окном начинает темнеть, податься мне некуда. Внимательно читавший газетку узбекский джентльмен любезно поинтересовался, не хочет ли девушка отдохнуть в его номере? Другие узбекские джентльмены, тоже читавшие газетки в холле, тут же отложили их в сторону. Остро ощутилось, что я по их меркам – просто совсем голая. «Не выпустят тебя оттуда», - пронеслись в голове слова давешнего спасителя. И это, начинало становиться самой, что ни на есть реальной действительностью. Очень и очень было похоже: сгинешь посреди этих дувалов – и никто не узнает. Душа моя замерла в отчаянье, сердце сжималось от ужаса. Тут верховный режиссер, видимо, снова решил, что уже пора вмешаться. Дверь гостиницы с грохотом раскрылась, и целая орава ангелов-спасителей ввалилась в холл. На сей раз они были загримированы под футбольную команду Ташкентского СКА, якобы приехавшую в Андижан на игру. Мое отчаянное положение они увидели сразу же, и вопрос, представьте себе, сразу же и решился, место я получила!
Оказалось, хороший есть для меня номер, двухместный, с удобствами. Со¬седка русская женщина средних лет, Тамара, разбирает на столе свои деловые бумаги и документы. Научный сотрудник Ташкентского НИИ, здесь в командировке, завтра полно дел. От моего появления не в восторге.
Еле я успела смыть с себя железнодорожную грязь - в дверь стучат: меня зачем-то зовут к администратору. Не ожидая ничего хорошего, ползу вниз. Возле администратора, свешиваясь всем телом со стула, сидит жирный милиционер – узбек и держит в руке мой злополучный паспорт без прописки.
- Бэз прописки накак нэльзя!
- Да я же только до утра…Да я же ваших детей учить буду!
- Нэльзя!
- Посмотрите, уже ночь, куда я денусь?!
- Нэльзя!
За окном кромешная темнота, в холле все те же джентльмены и судя по всему они в курсе дел. Уливаясь слезами, собираю в номере вещи. Тамара подняла голову от бумаг:
- Сиди тут и жди меня, никуда не выходи!
Очень быстро куда-то сходила, вернувшись коротко бросила:
- Сходи еще раз, там все в порядке.
И снова углубилась в бумаги. Тот же самый толстый милиционер встретил меня как родную. Он сиял всей своей жирной мордой, радовался, что я буду учить детей, зазывал останавливаться в гостинице снова и снова. Я бы даже сказала, что он как будто бы извинялся, ну, уж насколько он вообще на это был способен. Джентльменов из холла как ветром сдуло, видимо, Тамара както пригрозила этой своре. Вникать в нюансы не было сил, я сразу же кинулась в постель и уснула мертвым сном. А наутро проснулась в пустом номере.
Для следующей сцены понадобятся декорации, изображающие местную автостанцию. Получив направление, пытаюсь уехать в свою деревенскую школу. Площадь-пятачок, кругом только высоченные дувалы. Жара. Действующие лица все те же: старики на осликах и без них, стайки детей, да белые мумии женщин, закутанных в свои тюли. И еще раз жара. Кому узбекская жара ни разу не колотила по башке, тому этого не объяснишь. Снуют мальчишки, предлагая утолить жажду каким-то белым напитком. Из одного ведра и одной кружкой. Желающие утоляют. Само здание с ржавой вывеской «Автостанция» закрыто, окошко кассы заколочено. (Как я потом узнала, шоферы не могли взять в толк, как это они будут пассажиров возить, а брать с них ничего не будут. Право брать тут желанно и свято.) Ни расписания, ни каких-то иных обозначений нигде найти не могу. В ответ на мои вопросы – все то же отрицательное покачивание головой. Между прочим, я ничего не ела и не пила около суток. В какую чайхану ни сунусь, везде одни узбекские джентльмены. Узбекистан уже чудится мне кошмарным сном, от которого очень хочется проснуться. Да еще этот чертов тяжеленный чемодан, так и подмывает выкинуть всех Матиссов в арык. Ну, куда же мне ехать-то, гос-споди! Села на свои культурные ценности, гибну, жду акции свыше, что мне еще остается!?
Очередного спасителя Всевышнему пришлось соткать прямо из знойного узбекского воздуха. Невысокий лысоватый милиционер Володя, каких тысячи в русских городах, акцию провел в высшей степени ответственно и квалифицированно. По приезде на место первым делом как следует накормил меня в самой большой чайхане. Потом взял в отделении милиции мотоцикл с коляской и повозил по округе.
- Местные будут знать – такое было дано пояснение, слова Володя экономил. Напоследок дал листочек с номером телефона, оглядел с ног до головы, вздохнул:
- Оборку хоть пришей.
Взял под козырек и убыл по начальству.
Слава тебе, господи, нашла я ту школу, куда меня направили. Радости там особой никто не изобразил, и на то оказались потом свои причины. Но, тем не менее, дали ключи от школьного пристроя, где жили молодые учительницы. Только я кинула свой чемодан проклятый, как услышала:
- Девочка, ты что, учительница новая?
В дверях стояла толстая брюнетка в полосатом узбекском платье. Так я познакомилась с Риммой, мамой Риммой. За высоким дувалом в малюсеньком садике мамы Риммы размещался рай. Там было прохладно в тени винограда, там на верандочке всегда был чай с лепешками, а также бесконечные монологи мамы Риммы.
- Мы, деточка, жили подо Львовом, поселок был, он к Польше относился. Но в 39–м году все перемешалось, пришли русские войска, сказали, что мы теперь в России. Мой папа был портной, а мама была красавица. У нас, евреев, очень, деточка, красивые женщины. И вы ведь знаете, конечно, нашу знаменитую еврейку Плисецкую? Так вот, любая еврейка под одеялом - Плисецкая! Перед приходом русских, у нас многие, кто побогаче, уехали на запад, в Польшу. Они все там потом погибли, их поляки немцам выдали. Когда в 41-м начались эти страшные немецкие бомбежки, мы поехали с эшелоном русских на восток. На открытой платформе, все вместе: папа, мама, братишка и я. И дождь, и копоть паровозная, мы все были черные-черные. Это страшно вспоминать, деточка. Я ведь очень долго потом ничего не помнила, не слышала и забыла, как говорить. А потом начала вспоминать и плакать. Все мои остались там в степи… Бомбили, все горело, и люди горели… Я оглохла, и долго еще была как бы дурочка, не понимала, где я и кто. Очнулась уж в детдоме, в Андижане. Тут вот и довел бог жизнь прожить. И сама за узбека вышла, и уж дочерей за узбеков выдала. Если бы я сейчас где-нибудь увидела хоть какую–нибудь противную губастую еврейскую физиономию, я бы ее всю обцеловала, с ног до головы. И ты сама видишь, деточка, бог специально дал мне дочерей! Мы им тут по крайней мере делаем из узбеков евреев!
Я, конечно, далека от мысли, что покровительствовать какой-то ничтожной дурочке господь выслал маму-еврейку, но факт остается фактом, еврейка-мама была вместе с кусочком рая.
Работой в школе меня все никак не нагружали и не нагружали. Делать было нечего абсолютно. Среди тесных деревенских улочек и высоких дувалов только рынок был просторным и веселым местом. Горы дынь и лука, невероятно дешевые роскошные помидоры и виноград, верблюды и ослики, шум и гам. Я даже подружилась с деревенскими стариками, которые по целым дням сидели возле своих громадных гор, насыпанных прямо на земле. Сначала боялась их внимательных взглядов, думала, осуждают за оголенные телеса. Но как-то один из стариков, самый бойкий, похожий на Ходжу Насреддина, подозвал:
- Иди сюда, золотая рыбка!
Порылся в своей груде и подал нечто невиданное: зеленое, как арбуз, но ребристое.
- Замечательный дынь, ханский называется. Куший, золотая рыбка!
Нигде я таких удивительных дынь больше даже и не видела. Заметив орденскую колодку на толстом полосатом халате, я спросила, где он воевал.
- Нигде не воеваль. Зачим мине воевать? Я войну не объявляль. На пограничной заставе вон там в горах служиль. Начальник меня так ругаль, я стрелять не умель, по-русски не говориль. На кухню послаль. Повар я служиль. Очинь все быль довольный. Они до меня только сухарь ель! Я барашка досталь, лагман сделаль, пилав сделаль, очинь-очинь все довольный быль. Медаль даль, дыва!
С тем Насреддином мы потом частенько болтали, и окружающие старики завидовали бойкому Ходже, который опять оказался хитрее всех.
Через недельку со скуки рискнула выехать в город. Цена удовольствия – полчаса в жуткой, невероятной вони автобуса. (Узбечки моют волосы кислым молоком, а свои полосатые шелковые штаны не меняют никогда в жизни…) Обойдя две городские площади по периметру и обнаружив далее все те же дувалы, засобиралась домой. Вместе со стайкой тюлевых мумий жду автобус. Показывается, долгожданный, народ высаживает. А садить почему-то не хочет. Шофер, высунувшись, что-то объясняет узбечкам, и тюлевые мумии разбредаются, кто куда. Подхожу, маячу шоферу, дескать, поехали, чего ты, двери открывай! Со мной шофер изъяснялся по-русски.
- Автобус не пойдет. Сегодня не пойдет и еще три дня не пойдет. Панимаешь, брата женю. Большая свадьба будит. Гостей надо возить. Чего ты возмущаешься? Ты что, не понимаишь, свадьба будет! И мой автобус будет гостей возить, и тот, что до Оша ходит, тоже будет возить, на нем мой другой брат ездит. Очинь большой свадьба у нас будит!
Все. Три дня мне деревни не видать. В городе меня никто не возьмет в гостиницу, у меня - ни документов, ни денег, кто ж знал-то?! Опять погибаю. Милиция родная, русская, Володя голубоглазый, где ты? Мне бы только до него как-нибудь добраться! Мне бы только прорваться к телефону! Мчусь к первой же вывеске «Милиция». За дверями обнаруживается очень даже приятный кабинет с кондиционером и полированными панелями, где сидит, абсолютно ничего не делая, один к одному такой же, как в гостинице, толстый узбекский милиционерище. Круглая, абсолютно равнодушная и тупая морда. Звонить хочешь? Еще чего! Опять унижаюсь. Бесполезно скулю: да я, мол, учить ваших детей приехала, я издалека, из Перми…
Из Перми?! Маска ленивого высокомерия вмиг исчезла с лица милиционера, лицо оза¬рилось изумленной счастливой улыбкой.
- Из Перми! Я тебя отвезу! Куда тебе надо? Из Перми! Это же надо - из Перми!
На желтом уазике он врубил милицейскую мигалку, и к своему домишке я помчалась, как тогдашний узбекский генсек Рашидов к своей резиденции.
- Пермь – это рай!
- ?!!
- Рай! Даже вспомнить – и то счастье! Я в Перми в милицейской школе учился. Лет уж пять прошло, а никогда не забуду. Разве такое забудешь! Я на уроках заслушивался прямо, всю бы жизнь вот так учился! Полдня проучишься – и в город. Я же был неженатый еще. А тут все ваши девушки в платьицах, вот, как у тебя. Лица голые, все остальное – почти что тоже. Я хожу и думаю, что я в раю. В автобусе едешь – они все рядом, а как пахнут –как розы! Парни русские надо мной смеялись: что Тима (меня Тимуром зовут), опять на девушек глазел? Ну, так, без злости шутили. Люди у вас в Перми – замечательные! Машину я там водить научился. Жалко даже было, что школа закончилась. Правда, я здесь хорошо живу, невесту мне богатую сосватали, уважают меня, у вас в России не так милиционеров уважают, как у нас. Но Пермь как вспомню – рай!
В пределах деревни милиционер врубил душераздирающую сирену, и о моем прибытии узнал даже самый ленивый. Так что остатние узбекские денечки я прожила в образе девушки со связями как в русской, так и в местной милиции. Разлитая в жарком воздухе угроза сжалась и уползла в тень дувалов. Но она существовала, я это чувствовала, это чувствовали все русские в Узбекистане.
Обнаглев от сознания мощной защиты, съездила я и в Ош. Если Андижан – это как бы вход в Ферганскую долину, то Ош – выход из нее. Впоследствии именно там произошли едва ли не первые на постсоветском пространстве межнациональные столкновения. Что совершенно не удивительно. Ландшафт уникальный, Голливуд просто отдыхает. Безжизненная каменистая пустыня, посреди которой возвышаются гигантские мертвые деревья, все увязанные разноцветными ленточками. Это просьбы бесчисленных паломников, толпы которых заполняют тропы к горным пещерам, тамошним святыням неведомых религий прошлых веков. Рев верблюдов, крики осликов, нищие в грязных халатах, ползущие на коленях калеки… Какое тысячелетие на дворе?! Здесь нет никакой власти, никакой религии, нечто более древнее движет людьми. Кто кому тут друг, а кто враг? И при чем тут СССР?!
Тем временем сюжет стремительно двигался к развязке. То ли верховному стало скучно наблюдать мои кувыркания, то ли некогда, но эндшпиль он провел в режиме цейтнота. Устроил окончательное объяснение с директрисой, из которого я поняла, что запросила она физика на будущий год, а меня возьми, да и пришли нынче! А у нее физик перед пенсией, ему надо часы, а этот физик - ее муж… Но отказной документ она мне тем не менее не даст, ни за что! Каково? Мало того, что я тут всяческие лишения терплю, так я еще и попросту не нужна!!!
Горькие слезы, такси, вокзал, скорый поезд, верхняя полка, глаза закрыла – глаза открыла, вот я и опять в Перми. Дождь, слякоть, холодина – рай! |
УЛЫБКА ЯПОНИИЕлена Габова
Двадцать дней счастья
Я пережил, когда вдруг
Вишни зацвели
(Басе)
В моей комнате играет музыка. Японские народные мелодии – мягкие, нежные и часто напоми-нающие русские мотивы. Очень оптимистичные. Сейчас это мои любимые мелодии, мой любимый диск, я готова слушать его без конца. Дело в том, что несколько дней назад я вернулась из Японии – умной и прекрасной страны, где люди заботятся друг о друге, где на машинах, кажется, ни одной пылинки, а на вокзалах ни одной бумажки или окурка, где все утопает в зелени и цветах. Когда-то давно я читала, что на улицах Токио стояли регулировщики в противогазах. Может быть. Но сейчас этого нет и в помине. На Гиндзе, главной улице Токио, деревья – клены, ивы, еще какие-то, незнако-мые для меня, северянки. На узких улочках нет искусственных пальм, о которых мне рассказывали “очевидцы”. Все натурально, как и натуральны улыбки японцев – они не деланные, они искренние, и готовы появиться на лицах японцев в любую секунду. Стоит только тебе встретиться с кем-нибудь взглядом – они улыбаются и кланяются тебе, незнакомцу. Кажется, что в Японии улыбаются даже двери – везде, на вокзале, в магазинах, ресторанах они гостеприимно распахиваются перед тобой сами по себе. На дверях нет ручек – срабатывает фотоэлемент.
...“Мазда” Исикава-сана подземными тоннелями, замысловатыми поворотами выбирается на поверхность, и мы мчим в Токио из международного аэропорта Нарита. Исикава-сан сидит за рулем справа – движение здесь левостороннее, это непривычно, и мне все кажется, что мчащиеся навстречу машины сейчас врежутся в нас. В машине телевизор – поворачивающийся плоский экран (принимает 26 программ), музыкальный центр, кондиционер. Японские машины удобны и красивы. Вот они проносятся мимо по гладкой блестящей автостраде, некоторые, кажется, скребут днищем полотно – до того низка их посадка. На наших российских дорогах, они, наверно, не проехали бы и километра. “Хайувей” – автострада платная, как почти все дороги Японии.
Несколько минут назад мы сидели в кафе Нариты с издателем Исикава-сан и моей литературной переводчицей Нодой-сан, пили кофе и вели деловые разговоры. С переводчицей мы уже пять лет связаны общей работой, а лично знакомы только с прошлого года – тогда Исикава с Нодой приезжа-ли в Санкт-Петербург. Гостеприимство и деловитость – эти два естественных чувства удивительно сочетаются у японцев и не мешают друг другу. И вот дела позади, теперь у меня только развлека-тельная программа, которую мне устроили мои друзья. Праздник, который не забудешь никогда.
Префектура Тибо, где живет Исикава-сан, напоминает курортный городок.
Двухэтажные домики, утопающие в цветах, кустарниках, маленьких японских соснах с причудли-во изогнутыми ветвями. А мне-то говорили, что в Японии до того тесно, что нет места живому дереву. К счастью, в первые же дни увидела, что это не так – деревьев много. Кстати, я с удивлением узнала, что городок Исикава стоит на земле, отвоеванной у моря. Вот уж не подумала бы – земля как земля. И дом его очень удобный, в нем четыре спальни, гостиная, “японская” комната с татами, столовая-кухня. Большая ванная – душ и маленький бассейн. Забегая вперед, скажу, что японцы, как рыбы, не могут без воды, бывают в душе утром и вечером, а ванна для них не просто ванна, а модель горячего источника. Оказывается, из ванны не надо выпускать воду, она – для всех, обходится не дешево. А мыться надо под душем. Обращаясь с ванной “по-нашенски”, да еще с силой выдергивая сливную пробку, я попадала в анекдотические ситуации. На третий день, когда господин Исикава сказал, что ванна готова, и я направилась туда, со мной вместе пошла его жена Сетсуко, и спросила:
“Елена, что ты тут делаешь?”
“Моюсь”,– простодушно ответила я.
“А что мы с тобой делали на горячем источнике? Сначала помылись под душем, только потом пошли в горячий источник. Вот так и тут. Мойся под душем, а ванна – это горячий источник для нас всех”.
Подошел Исикава-сан:
“Елена, не надо трогать пробку. Нажми вот эту кнопку, и вода уйдет.”
Да, в Японии, кажется, ни к чему не надо прилагать мускульную силу. Боюсь, я все-таки что-то поломала у своих милых хозяев.
И еще: в Японии нет понятия жилая и нежилая территория. Начиная от крыльца, все устроено так, чтобы не только было удобно, но и приятно глазу. На приступочках лестницы, ведущей на второй этаж, ваза с сухими цветами – в Японии к искусству икебаны приобщен каждый. На улице, на перилах крылец, на оконных карнизах стоят игрушечные зверушки – кошки, медвежата, олени. Стоят, думается, годами, и никто их не трогает. Рядом с каждым домом – машина, а то и две. Никаких мигающих лампочек, завываний охранных сирен. Тишина.
...В доме нас встречает миловидная улыбчивая женщина, чем-то похожая на мальчишку – Сетсу-ко-сан, жена Исикава-сан. Снимаем обувь. Входить в японские дома в уличной обуви – верх бескультурья, а в “татами-рум” нельзя входить даже в шлепанцах, только босиком. Меня отводят в мою комнату и оставляют одну. Распаковываюсь. Да, похоже, мои летние наряды не пригодятся – на улице пасмурно и почти холодно. Наверно, северный ветер ревнует меня к Японии и прилетел следом из Коми.
После обмена сувенирами и первой пробы японской кухни (блюда вкусны, но необычны), отправ-ляемся на прогулку. Заглянули в новый торговый центр – детский мир, где среди клумб и миниатюр-ных скал бегают игрушечные поезда, а в прудах плавают огромные золотые рыбы. Описывать японские магазины –бесполезное занятие, все равно ничего не получится... Меня поражало все – как многоэтажные супермаркеты с игровыми залами для детей, суси-ресторанами, так и обычные продуктовые магазины по дороге к океану. Вроде бы и у нас в Коми сейчас богатый выбор всего, что только пожелаешь, однако пока это лишь бледное отражение японских магазинов...
Вечером Исикава-сан провожает меня в Диснейлэнд и у входа передает “из рук в руки” моим японским подругам – переводчице и художнице. Мотоко Нода переводила все мои рассказы и повесть, Минеко Кавагути иллюстрировала, Хидехиро Исикава издавал. Выходит, мы – одна команда. Поэтому встретиться всем вместе было моей мечтой. И вот – встретились. Ужасно приятно! Но вчетвером мы всего несколько минут – Исикава-сан возвращается домой (он живет в нескольких минутах ходьбы от Диснейленда), а мы проходим в развлекательный городок американского типа.
Минеко бывала здесь сорок (!) раз, поэтому была нашим гидом. Диснейлэнд построен как точная копия американского, поэтому ехать в Америку мне теперь абсолютно незачем: об Америке я мечтала только из-за Диснейлэнда. В центре этого восьмого чуда света высится сказочный замок Золушки – Синдбереллы. Всего в Диснейлэнде пять зон. Мы побывали в четырех.
Сначала путешествуем на лодке по голубой реке. Вплываем в темную пещеру, где на нас напада-ют карибские пираты, ужасные, надо сказать, молодчики. Убегаем от них по водопаду – стремитель-ный спуск с голубыми брызгами, сплошной восторг! Второе путешествие по воде -- вокруг замка Золушки -- делает тебя счастливым, настолько здесь светло, празднично. Красиво поют куклы народов мира. Они такие великолепные, их так много, и все это в движении, в танце! А потом поездка на вечернем поезде изрядно попугала нас привидениями.
Но больше всего меня потряс аттракцион “Tomorrow land” (завтрашняя страна). Ты сидишь в обычном зрительном зале, в обычном кресле, рядом с тобой Минеко и Мотоко. Ты надеваешь волшебные очки и наушники – если по-японски не понимаешь, выбирай либо китайский, либо английский языки. И начинается чудо. Ты не просто в воображении, а буквально физически ощущаешь себя героем сюжета на экране. Вот тебя втягивает в трубу времени и проносит с неимо-верной скоростью. Вот мимо проносится летучая мышь, и ты чувствуешь, как она задела тебя крылом (я в ужасе машу на нее рукой). На тебя чихает собака (я непроизвольно утираюсь рукавом). Вот лица касается узкий язык змеи (стремительно откидываюсь назад)... Этот аттракцион поражает, пожалуй, больше всего и более всего именно своей неразгаданностью: как проделываются все эти трюки?
Шесть часов в вечернем Диснейленде пролетели, как шесть минут. Пропустили только американ-ские горки – кататься на них было слишком холодно, мы то дело грели друг другу руки.
Мотоко хорошо говорит по-русски, а с Минеко – только по-японски, и мы обмениваемся с ней предельно простыми английскими фразами. Мне давно хотелось познакомиться с этой талантливой японской художницей, проиллюстрировавшей не один десяток замечательных книг. Минеко очень красива, нежна и хрупка. Японки вообще очень хрупкие и нежные создания, наделенные, кажется, всеми возможными женскими добродетелями.
Ночью меня сдают на руки Исикаве (в Японии не принято называть мужчину по имени, поэтому он для меня все время был носителем фамилии, хотя у него красивое имя – Хидехиро.)
Назавтра с моими гостеприимными хозяевами мы едем на север, в направлении города Ямагату. Там горы. Едем сначала на скоростном поезде – суперэкспрессе “Синкансэн”, похожем на фантасти-ческую рыбину.
В Ямагате пересаживаемся на экскурсионный автобус и едем дальше. За окнами рисовые поля, домики с изогнутыми крышами. Все они утопают в зелени и цветах. Множество деревьев, какие-то сооружения, напоминающие теплицы. Наверное, они и есть, в мае в Японии полно всяких овощей, а районы, по которым мы проезжали,– сельскохозяйственные. Любуюсь маленькими частными домиками вдоль горной каменистой речушки. Около каждого дома на высоких мачтах развеваются огромные рыбины – разноцветные карпы. 5 мая в Японии День мальчиков, а флаги-карпы – символ этого праздника, почему-то карп в Японии символизирует мужественность.
Начинаются горы. Тут и там – острова японской вишни – сакуры, которая в Токио уже отцвела. Сакура отличается от нашей российской вишни тем, что цветет не белым, а розовым. Соцветия ее более крупные. Это символ страны. В апреле и мае острова розового цвета делают эту землю праздничной. Кстати, дни с 29 апреля по 5 мая в Японии считаются “золотой неделей”, действитель-но, праздничной, когда не работают офисы и не учатся в школах. То, что я попала в Страну восходя-щего солнца именно в эти дни, большая удача.
Вот и Ямадера. Храмовые сооружения в горах. На скалах – выше, ниже, справа, слева – причуд-ливо разбросаны пагоды. По узкой извилистой лесенке из тысяч ступенек поднимаемся выше и выше, и с каждым поворотом открываются прекрасные виды долины. Одолев эти тысячи ступенек и поглядев на мир с высоты птичьего полета – на горы, скалы, городок, начинаешь понимать, почему именно здесь жил знаменитый поэт семнадцатого века Басе.
Взгляд не отвести –
Луна над горной грядой,
Родина моя.
Это одно из его хайку.
Живя среди такой красоты, ты просто обязан быть поэтом. Ямадера – одно из красивейших мест в мире, куда охотно приезжают туристы. Их всегда хватает, но сегодня, похоже, здесь только японцы. Во время “золотой недели” почти все в этой стране путешествуют. Тем не менее иностранцев в Японии не так уж много, на нашем самолете летели только трое европейцев. Кстати, воздушная трасса Москва–Токио пролегает над Сыктывкаром.
Вечером нас ждали знаменитые горячие источники, бьющие из недр. Действительно, горячие, с непривычки трудно терпеть. Вода слабо минеральная, ее можно пить. Предприимчивые японцы еще в прошлом веке соорудили на этом месте гостиницу, и теперь тут красивый горячий бассейн, в котором есть скалы и живая зелень. Впрочем, на открытом воздухе источник тоже есть – там нежится Исикава-сан. Завтра мужское и женское отделения поменяются местами, и мы с Сетсуко-сан тоже испытаем блаженство соприкосновения горячего источника и утренней прохлады.
После вечернего купания облачаемся в кимоно и идем в гостиничный ресторан – настоящий, японский, где сидеть надо на коленках, где перед тобой низкий столик, уставленный яствами национальной кухни. Обязательно живой огонь – что-то наподобие крошечной печурки с открытой дверкой, на которой готовится нечто вкуснейшее. Берешь палочками сначала грибы и опускаешь в кипящее масло, следом – соевую лапшу и мясо. Все это варится под закрытой крышкой, которую ни в коем случае не надо открывать. Это блюдо называется “тэмпура”. Вкус неповторимый, особенно, мяса. Стол очень богат. Много рыбы, разнообразные суси и сасими, жаренный бамбук, мидии – невозможно все запомнить, а тем более съесть. В некоторых плошках лежит всего несколько зернышек. Что это? Оказывается, это надо смешать с этим , потом – с тем и только потом есть. Почему же не смешать еще на кухне? А вот и нельзя: будет другой вкус, надо смешивать и тут же есть... Обслуживающая нас девушка каждый раз опускается на колени и низко кланяется. Нацио-нальная кухня будет неполной без этого неизменного ритуала.
Поклоны и улыбки в Японии везде и всюду. В одной песне Олега Митяева поется о “добрейшей улыбке японца”. Так это правда, улыбка здесь не деланная, а от души, потому что японец всегда рад тебе угодить. Много раз я замечала, как в узком проходе магазина люди с готовностью придвигаются к стене, чтобы прошел другой человек. То и дело видела, например, как идет человек в костюме, при галстуке, в руках деловой кейс, а на лице – белая марлевая маска. Оказывается, он простужен и опасается заразить окружающих.
Видя мое мучение с палочками, Исикава-сан сжалился и попросил принести мне вилку. В кимоно, с широким поясом “оби”, он сейчас, что называется, “классический” японец, каких я видела на старинных гравюрах. Супруги с любопытством смотрят, как я буду обходиться с японскими блюдами. Вкусно, но... непривычно. И очень много. Половины не одолела...
Поздно, пора спать. Спим на татами на полу, как и полагается японцам
.
В шесть утра по токийскому времени меня будит птица. Какая-то странная птица, в России птицы так не поют. Издала какую-то великолепную тонкую фразу и надолго замолчала. Потом снова подобная музыкальная фраза и снова молчок. “Night girl”,– объяснил позже Исикава. Ночная девушка – так зовут эту птицу...
На следующий день еще один храм, где жили самураи, и снова потрясающий вид с высоты... Потом мы бродим по городу Ямагата (многолюдная Япония, а на улице ни души!). Заходим в малюсенькое кафе – тут могут уместится только три человека – и пьем вкуснейший кофе. Вообще-то в Японии больше пьют чай, в основном зеленый. В какой бы ресторан ты не пришел, перед тобой ставится небольшой, изящный чайник (тут всюду красивая посуда – тонкая, изящная), тебе наливают чай, и ты можешь долго сидеть и пить просто этот чай, и тебе все время будут его подливать.
Той же дорогой возвращаемся в Токио.
Назавтра – японские школы. В одной из них, средней, Сетсуко-сан работает директором. В ее школе сегодня что-то вроде спортивного дня, ребята сдают зачеты по бегу, прыжкам, японским национальным видам спорта. Мальчики и девочки в одинаковой спортивной форме – белые футболки и темно-синие трусы. Обязательна и школьная форма – у мальчиков темно-синий деловой костюм с галстуком, у девочек – темно-синий жакет, юбочка и тоже галстук. В любое время года обязательна и вторая обувь. Мало того, для каждого гостя приготовлена сменная обувь – изволь надень тапочки, пусть ты хоть министр. Например, министр образования. Чистота в Японии вообще потрясающая. Культ чистоты прививается детям с пеленок. И еще чувство такта. Дети постарше не станут пялится на гостя, чтобы его не смущать. Первоклашки – дело другое, им положено быть любопытными.
В элементарной (начальной) школе на перемене дети гоняли во дворе мячи и с любопытством глазели на меня. Подбегает малыш и спрашивает по-английски мое имя. Говорю и спрашиваю его имя. Очень бойко отвечает. “Они что, уже английский учат?” ”Нет, просто мальчик решил похва-стать, что знает, видимо, родители с ним занимаются”.
Очень свободно ученики обращаются к учителям. Дистанция между педагогом и учеником здесь минимальная, отношения доверительные. Старших дети традиционно называют не по имени, а “господин учитель”, “господин директор”.
Идет урок, название которого мне не смогли перевести на английский. На таких уроках детей учат делать все, что только может пригодиться в жизни – от умения падать и выживать в экстремальных ситуациях до искусства делать фигурки из бумаги. В классе, куда меня пригласили, как раз этим и занимались – оригами. Чего только не делают из бумаги японцы – лягушек, рыб, птиц , в том числе знаменитых японских журавликов.
Учитель познакомил меня с ребятами, написал на доске иероглифы. Это мое имя. Вместе с малы-шами учусь делать шляпу из листа бумаги. Образец красуется на голове учителя. Один сгиб, второй, третий... и я запуталась. У малышей же неплохо получается, они знают азы оригами. Но учитель хвалит меня, говорит по-русски “спасибо”. Еще он знает “здравствуйте” – сказал мне при встрече, широко улыбаясь. Ужасно приятно, потому что уже три дня я не слышала ни одного родного слова.
Затем Сетсуко-сан провожает меня на встречу с Исикава-сан, и мы идем осматривать достопри-мечательности Токио – изумительный по красоте Асакусо, где собираются туристы со всего мира. Здесь центральный буддийский храм Японии, прекрасные храмы-пагоды и десятки торговых лавчонок, многим из которых более 200 лет. Здесь Токио уже многолюдный, шумный. А под ногами людей спокойно разгуливают голуби.
Исикава-сан решил прокатить меня по реке Сумида. По ее берегам настоящий многоэтажный Токио. До сих пор мы ходили по узким чистым улочкам с маленькими магазинчиками, где народу совсем немного. В моем же воображении Токио – это многоэтажность, обилие машин, суета и очень много людей.
На речном причале два пожилых японца пьют что-то прозрачное из посуды, напоминающей наши родные стеклянные баночки из-под майонеза. Оказывается, распивают саке, японскую водку. Что ж, знакомая картинка!
Весенний ветер.
Жадно-жадно лакает мышь
Из реки Сумида.
Это хайку знаменитого поэта восемнадцатого века Кобаяси Иссы. Вряд ли на берег сегодняшней Сумида осмелится выбежать мышь. Но чистая и широкая она и сейчас, рыбаки ловят в ней сардин.
Мосты, мосты, десятки мостов. А по берегам раскинулся огромнейший красивый город с разны-ми уровнями для транспорта. Высоко над головой мчится поезд, ниже – изящно изогнутая эстакада для машин, еще поток машин движется по земле, раздваивается, исчезая в тоннеле, ведущем под землю. А где-то в недрах – метро. И все это в бешеном темпе, в огнях – дух захватывает. Да, пожалуй, этот Токио из моего воображения.
На катере вижу светловолосого паренька. Улыбаемся друг другу.
“Откуда вы?”– первым спрашивает паренек.
“Из России”.
“А я из Германии. Вы из какой части России?”
“Из Коми”.
“Знаю!”– кричит паренек.
Приятно встретить на далеком Востоке пусть не земляка, однако европейца. Немец показался чуть ли не родственником.
На катере мы подъезжаем к Аква-парку. Здесь расположился крупнейший в мире аква-музей. Туда мы пошли на следующий день.
Из колоссальных аквариумов смотрят на тебя акулы, киты, все в юном возрасте, разумеется, а то не выдержало бы никакое стекло. Здесь представлен животный и растительный морской мир всего земного шара. На отдельном острове живут даже пингвины разных видов – королевские, император-ские и прочие. День прохладный, и пингвинам хорошо, они разгуливают по скалам и не торопятся в воду.
Токийское колесо обзора, второе в мире после лондонского: 117 метров, один оборот за 17 минут. Пока ты “летаешь” над Токио, тебе уже приготовлена фотография на память. “Это бизнес”,– поясняет Исикава, протягивая мне фотографию. В Аква-парке поля зеленой травы, сады камней. Да они в Японии повсюду, у любого частного домика. Представление о прекрасном здесь у каждого отменное.
Потом – супермаркет, где меня потрясают компьютеры, большие и самые маленькие – меньше ладони. Здесь же залы, где играют дети, чтобы не мешали родителям делать покупки, ресторан суси... Чего только нет в этом торговом городе!
Вечером Сетсуко на каком-то школьном собрании, а я после ванны сижу у себя в комнате и вдруг слышу выстрелы. Близко! Мне страшно, я выключаю свет. Надо отойти от окна – от греха... Вот тебе и спокойная Япония! В городке, где мы живем, я не слышала даже громких голосов людей, живущих в соседних домах, хотя в семьях, разумеется, есть дети. Машины проезжают тут мягко, только шуршат. И вдруг – стрельба! Но почему спокоен Исикава? Почему не гаснет свет в доме напротив?
Бегу вниз.
“Исикава-сан, стреляют!”
Тот смотрит на меня в недоумении, потом расплывется в улыбке:
“Елена, это фейерверк в Диснейлэнде”.
Потрясений было много. Днем слышу красивую мелодию за окном – играют колокольчики. Выглядываю из окна, и что бы вы думали? Оказывается, приехала мусорная машина, ярко-зеленая, чистенькая, на подножках сбоку стоят два молодых человека в белоснежных костюмах. Они собирают мешки и мешочки с мусором, которые хозяева приготовили у крылец. Уехали. Следом другие колокольчики – другая машина подбирает, видимо, другой “сорт” мусора. И тут люди в белых одеждах. Машины эти похожи на наши, которые – помните?– приезжали раньше за мусором, сигналя нам в семь утра. Только японские машины выкрашены в веселый зеленый цвет.
О мусоре в Японии стоит сказать особо. В России это больная тема, слишком замусорены наши российские города. Общественных урн в Японии, представьте себе, нет. Есть только небольшие емкости для окурков, прикрепленные к стенам домов или специальным стойкам. Нажмешь на крышечку, и окурок исчез. И тем не менее на улицах ни бумажки. Оказывается, если ты что-то распаковал прямо на улице, то должен унести обертку к себе домой. Но обычно японцы на ходу ничего не пьют и не жуют, для этого есть многочисленные рестораны и кафе. Едем в скоростном поезде Синкансэн на воздушной подушке, который внешне напоминает дельфина. В проходе то и дело проезжает большая тележка, которую катит перед собой девушка, мелодично напоминая, что можно купить то-то и то-то. Японцы охотно покупают. Распаковывают сэндвичи, баночки с пивом. Куда девать пустые баночки? А вот куда: перед каждым пассажиром в кармане сиденья есть пустой полиэтиленовый пакет специально для мусора. Японцы складывают в него пустые банки и обертки, а при выходе бросают пакеты в специальную коробку. Просто? Для японца – да.
Был такой случай. Однажды в суси-ресторане одного супер-маркета я оставила сумочку со всеми своими деньгами и документами, билетом на самолет. Мы уже спустились по многочисленным эскалаторам на подземную автостоянку, сели в машину, и тут я вспомнила про сумку. Наслышанная о честности японцев, я нисколько не испугалась. Испугался Исикава. Не дожидаясь лифта, он повел меня к эскалаторам. Конечно, моя сумка была уже у бармена в целости и сохранности. Позже, рассказав об этом случае Мотоко, я узнала, что переживать все-таки было о чем. В Японии есть незаконные эмигранты, чаще всего безработные, их-то и надо было опасаться. И все-таки Япония – страна честных людей.
Многие японцы ездят на велосипедах. Едет служащий в офис – в костюме с галстуком, едет в магазин бабушка-домохозяйка. Оставлять велосипеды можно в отведенных для этого местах, но в полной уверенности, что никто их не тронет. И никому в голову не приходит приковывать их к чему-нибудь железобетонному...
Было второе далекое путешествие – к Тихому океану. Едем едва ли не через всю Японию на побережье. Дороги великолепны. Встречаются “дикие” места – холмы, поросшие бамбуковыми рощами. Внизу, под холмами – рисовые поля. Какой-то крестьянин косит траву, разумеется, маленьким агрегатом. Вручную здесь не делается уже ничего. Сажают рис по залитым водой полям тоже на крохотных тракторах. Поля небольшие. В Японии используют любой свободный кусочек земли, где может что-то расти. Рисовые клочки – у самой автострады. Мы бы сказали, что это вредно – свинец от выхлопов. Здесь почему-то растет рис. Из путешествия к океану я поняла, насколько мала Япония, как она обихожена, как ее любят и лелеют. У любого частного домика – великолепный сад камней, который так и просится на фотоснимок, как, впрочем и любое жилье. Здесь стараются сохранить традиции, даже у современных домиков загнутые, как у пагод, крыши. Красиво.
Но очень тесно. Города и городки разрастаются, промежутков между ними практически нет. Часто попадаем в пробки. Такое впечатление, что машины бесконечной вереницей растянулись до самого океанского побережья. И в то же время, когда летишь самолетом, видишь, как много в Японии безжизненного пространства – заснеженные горы, где не может расти ни травинки...
Знакомое с пятого класса английское “kite” – змей.
“Kites!”– крикнул Исикава-сан и показал на небо. И я увидела десятки точек, которые, приближа-ясь, превращались в яркие, разнообразной формы бумажные змеи. Темно-синий океан, белоснежные гребни волн, темный, почти черный (вулканических пород, как объяснил в Москве мой сын-географ) песок, а над всем этим – десятки ярких змеев! Картина фантастическая! Как и в Диснейлэнде, я превращаюсь в девчонку и пускаюсь вскачь по этому берегу. Не знаю, что подумали о такой восторженности японцы – муж и жена сдержанно улыбались... Боюсь, что во время моей поездки по Японии я казалась моим друзьям не очень серьезной россиянкой.
“Мазда” въезжает в японскую деревню. Ее название переводится с японского как “долгая жизнь”. Здесь родился Исикава.
“Значит, вы будете долго жить”,– замечаю.
“Я на это не надеюсь,– спокойно отвечает Исикава-сан,– слишком много курю.”
Традиционный японский дом. Вытянутая в длину комната при желании превращается в несколько маленьких – стены здесь раздвижные. Бегают шустрые черноглазые мальчишки – пятилетний Юуюа и четырехлетний Юиодай (за точность не ручаюсь, перевожу по английскому произношению). Это племянники Исикава-сан. Его брат Такихиро, красивый спокойный человек – тут же. Мальчишки показывают мне свои книжки. Первая из них “Три медведя” – перевод русской народной сказки. Очень приятно. Вторая книжка тоже знакома, по иллюстрациям узнаю содержание: ”Иссимбуси”.
“Правильно,”– радуется за меня Исикава-сан.
Да, и эта книжка есть в моей домашней библиотеке. Так сказать, воспитываемся с японцами на одних литературных героях.
Пятилетний Юуюа напоминает мне хитрого Иссимбуси – круглое личико с лукавыми глазками. Симпатичные дети. Как все мальчишки в мире, начинают выхвалятся: например, кто дольше простоит на одной ноге? Выигрывает четырехлетний худенький Юиодай. Мама Исикавы-сан, очень приятная, еще красивая в свои годы женщина, приносит угощение – арахис, картошку (выросли рядом с домом), арбуз. Жена Исикава-сан еще в пути, из машины доложила по мобильному телефо-ну, что я люблю картошку, вот для меня ее здесь и сварили. Можно сказать, родная картошка в островном государстве.
За домом растет настоящая бамбуковая роща. Есть бамбук толщиной с нашу матерую сосну. Выбрав потоньше, Исикава-сан спиливает одно такое чудо и дает мне “колено” бамбука. Это готовая ваза для сухих цветов.
“This is the best present!”– восхищаюсь я. (“Самый лучший подарок” стоит сейчас у меня на полке).
От японской деревни я тоже в восторге: домики утопают в зелени, куда ни посмотри, праздник для глаз. Здесь тоже сады камней. Аккуратное рисовое поле на самом краю детской площадки... Каждый малыш, видя эту красоту с пеленок, понимает, что природа и он – едины.
Природа и человек – одно целое. Эта мысль не раз возникала у меня в перенаселенной Японии, преклоняющейся, кажется, перед каждой травинкой. Даже на Гиндзе, центральной улице Токио, живые деревья чувствуют себя прекрасно, и нет нужды в каких-то искусственных пальмах.
Япония настолько пришлась “по мне”, что назавтра я прошу отпустить меня одну побродить по Токио. Хозяева ужасаются: это невозможно, потеряетесь! Обещаю ни за что не потеряться, и назавтра Исикава-сан провожает меня до Гиндзы. Мне неловко, что этот добрый, очень занятой человек теряет на меня столько своего времени. Я снова прошу оставить меня одну. И когда Исикава-сан, чуть даже обиженный, уходит, запоздало вспоминаю: ведь он же хотел показать мне, где живет император!
Хожу по Гиндзе, смотрю яркий парад школьников, посвященный Дню мальчиков – представлены все школы Токио, духовые оркестры, танцоры, знаменосцы. Гордо чеканят шаг юные японцы, лица трогательно одухотворенные, никакой расхлябанности. Красиво!
Забредаю в магазины и ужасаюсь: это действительно один из самых дорогих городов мира! Фото-пленка японского производства стоит в полтора раза дороже, чем такая же в сыктывкарских магазинах. И так – все товары...
Ныряю в подземный переход и снова оказываюсь в грандиозном супермаркете, которому ни конца ни краю. Два часа бреду по нему – нет, не кончаются магазины и магазинчики. Уставшая от ходьбы и цен, от сочувствия к токийским покупателям, звоню Исикава. Он волнуется:
“Елена, где ты?”
“Я не потерялась, возвращаюсь!”
Как они волновались, мои дорогие друзья!
Последний вечер.
“Я видела горы,– перечисляю за ужином,– я видела реки. Я видела города и деревню. Я видела океан. Купалась в горячем источнике. Была в аква-музее. В школах. Я видела японские машины и дороги. Чистоту. Вокзалы. Синкансэн. Диснейленд. Цветущую сакуру.
“Что же лучше всего?”– спрашивает Сетсуко.
Пытаюсь выстроить вертикаль: горы, океан, источники, поездка на катере по Сумида, школа... Решаю: нет ничего ниже или выше, лучше или хуже. Все замечательно. Япония – сказочная страна.
Вот и последний день. Прощальный завтрак. Наконец-то научилась есть палочками! Беру ими кусочки жареного бамбука. Оказывается, удобно. А как вкусно!
Провожают меня Хидехиро Исикава и Мотоко Нода. Рядом с переводчицей начисто забываю английский, а ведь начала говорить на нем довольно сносно. Опять идем в кафе, говорим о делах. Мотоко – удивительно деловая женщина. У нее ко мне много вопросов. Отвечаю на них с удовольст-вием.
– Теперь спрашивайте вы,– улыбается Мотоко.– Что вас интересует? Ведь вы в Японии – послед-ние минуты.
– Дорогая Мотоко-сан, дай мне усвоить то, что я увидела и узнала, я еще не пришла в себя.
– Счастливая Япония, да?– смеется Мотоко.– На самом деле в Японии сотни проблем, но пусть для вас она останется счастливой страной.
Да, пусть Япония остается счастливой, тихой, ясной, улыбчивой. Моя другая планета. Быть мо-жет, я заглянула в будущее всего человечества?
...Аэропорт Нарита. Опять из-за металлических пуговиц моей джинсовой куртки звенит зуммер. Меня ставят на постамент, и служащие аэропорта изучают меня на предмет “вооруженности”. Так же было в Москве. Ничего этого не замечаю, это даже удобно: с возвышения машу своим друзьям, посылаю им воздушный поцелуй. Они машут в ответ, улыбаются. Искренне, хорошо! Может ли быть улыбка японской, или русской, или коми? Улыбка, она и есть улыбка. Она на всех континентах выражает радость, любовь, надежду. В моей улыбке – любовь к моим японским друзьям.
Мое единственное разочарование в Японии – Фудзи. Каждое утро мы с Исикава-саном бежали на высокую железнодорожную эстакаду и смотрели в сторону знаменитой горной вершины. Увы, Фудзияма была за плотной облачной пеленой.
Фудзи скрыта дождем.
Вижу кроны деревьев цветущих –
Персики в долине.
(Дакоцу)
Но в Москве она мне приснилась, знаменитая Фудзияма. Облака рассеялись, и я увидела снежную вершину. Вероятно, так оно и было. Это Исикава-сан сообщал мне об этом – сном. Он так хотел, чтобы я увидела эту вершину! |
Дневник новоиспеченного каталонцаАртур Гранд
Истинному путешественнику чужды закономерности – он верит в случай. Но одно правило для него так же священно, как для индусов воды Ганга – все понедельники начинаются в субботу.
День первый – Sаbado [1]
«Вы приземлились на борту самолета нашей авиакомпании в аэропорту города Барселоны, Эль Прат». Слова, ставшие скороговоркой для командиров воздушных судов всего мира, оседали в моей голове александрийским стихом. Утро еще не позаботилось о том, чтобы проснуться, как я уже спускался по трапу в каталонскую ночь.
Дорога до Террассы, где живут мои друзья, оказалась недолгой. Привести себя в чувства после утомительного полета (задержки рейса давно стали визитной карточкой воздушных вояжей) можно было либо некрепким вином, либо крепким сном. Я выбрал второе, поскольку предстоящая неделя обещала в достаточной мере оценить первое.
Самую большую Террассу, которую мне только доводилось видеть, я принялся осматривать днем вместе со своими чичероне. Первое впечатление оказалось довольно неожиданным: прижимающиеся друг к другу дома, хаотично сползающие крыши зданий, современные конструкции, напоминающие об избытке стекла и аляповатости. Отсутствие геометрии, гармонии и как следствие - самой Каталонии. Мой взгляд недоуменно и рассеянно блуждал по внешней несуразности города, пока мы не вошли в его старую часть. Я даже несколько рассердился на обманщика с 2-хтысячелетней историей – так долго водить меня за нос! Вальяжность почтенных площадей, архитектурная изысканность «особняков, а не домов», извилистые переулки, украшенные пестрыми витражами магазинов. Окунуться в эту атмосферу было тем приятнее, что шансов натолкнуться на взмыленные группы туристов не было никаких. Улыбчиво-спокойные местные жители заполняли выходной день, площади и небольшие кафе. Знакомство с городом заканчивалось – начиналась дружба.
Одна из улочек привела нас к парку. Европа славится своими роскошными садами и затейливыми ландшафтами, Каталония ими гордится. В них нет зачесанных на пробор газонов и постоянно снующих по всему периметру блюстителей ухоженности пейзажа в поисках потенциальной опасности. Все настолько естественно, слегка неряшливо и очень живописно, что хочется не гулять, а совершать променад.
Ближе к вечеру наблюдать, как расходится по небу soleils couchants, мы отправились на устланные кустарником плато невысоких гор. Недалеко от нас бравые mocerio [2] штурмовали скалу, напоминавшую каменного сфинкса. Жизнь по вертикали. Для рассудительных – страх не упасть, для безрассудных – страх не подняться. А прямо перед нами вставала испещренная морщинами, как лицо старика, величественная громада горы Монтсеррат. Каталонцы называют ее священной и почитают как духовный центр, воплощением которого является монастырь, благоговейно хранящий образ черной Святой Девы.
Вскоре мы отправились домой, где легкое возбуждение от ярких впечатлений и терпкого вина сменила приятная усталость. Buenas noches amigos! Saludos de mi parte, Catalunya [3].
День второй – Domingo [4]
Удобное, мягкое кресло, этюды Шопена, сопрано клавиш, «целуемых хрупкою рукой», – описание, подходящее для концертного зала в доме музыки. Не только. Таковы поезда в Европе, один из которых стремительно приближается к столице Каталонии.
Осматривать Барселону я начал с Цюриха, затем добрался до Венеции и наконец осел в Вене. Чтобы подружиться с городом, надо полюбить его кафе. Укреплять этот альянс я и отправился в Цюрих, расположенный в самом центре Барселоны, на площади Каталуниа. Ближе к вечеру я забрел в Антиквар, кафе, пленившее меня окончательно. А между двумя этими событиями, блуждая по городу и окунаясь в атмосферу Средиземноморья, я пытался ответить на вопрос – что же такое Барселона?
Это собрание готики, модерна и bocadillos [5]. Переплетение эпох разбросанных кварталов, отмеченных магнолиями, пальмами и апельсиновыми деревьями. Нахохлившиеся эркеры и изящные балконы, застывшие в пространстве города символом времени – песочными часами. Фонари как гроздья винограда и устремленные вверх башни соборов как символ вечного стремления человека к небесной цитадели...
…«Ne depechez pas! », «I couldn’t just imagine!», «Weiter! Weiter!», «O Dio!» - и вся эта разноголосица становится неотделимой частью целого. Разнообразие дополняется разноречием - в море города впадают реки стран. Простота общения и роскошь интерьера, в котором оно проходит…
…Торжество пространства. Большинство домов, окаймляющих площади Барселоны, кусочками торта выставляют напоказ свои выпеченные столетиями бока. Вместо квадратов и прямоугольников щеголяют ротонды, создавая эффект «распахнутости» города. Когда смотришь с площадки, расположенной перед Национальным Музеем Искусств Каталонии, вниз, на дорогу, уводящую к поющим фонтанам и площади Испании, взгляд находит красоту объема и объем красоты. И зрительно круто заворачивая вправо, натыкаешься на сигарообразные башни Храма Святого Семейства и, продолжая движение, ныряешь в лиловый бисер Средиземного моря…
…Проросшие на поверхность земли причудливыми растениями дома-фантазии Гауди: Ла Педрера и Каса Батло. Фасад в виде прибоя, внутреннее убранство с многочисленными фресками, оригинальными скульптурами и загадочными рельефными изображениями гипсовых потолков, верхняя терраса-фантасмагория с каминными трубами и монументами, напоминающими героев звездного фильма и мороженое…
Лучшего места, чем Антиквар для смешивания этих ощущений с прохладной кавой (шампанское по-каталонски) придумать невозможно. Кафе находится на площади Рей, которую окружает дворец Палау Реал Майор с возвышающейся башней короля Марти. Мечтать об Индии и открыть Америку – такова судьба одного великого путешественника. Он, в одном из залов этого дворца (Тинель), представлял на суд Католическим Королям идею своей экспедиции. Я сидел и упивался окружающим меня величием за столиком Антиквара в самом центре Средневековья под испанскую гитару. Как вдруг инструмент зазвучал до боли знакомой мелодией – на каталонские сумерки спускались «Подмосковные вечера». Начинать день с Шопена и заканчивать Соловьевым-Седым? Что ж, в этом есть своя прелесть.
День третий - Lunes [6]
Все-таки жители Пиренеи – безответственные и отчаянные лентяи! Наверное, поэтому они мне так близки. Эта неугомонная feria, придающая жизни особую палитру красок. Эти мгновения, когда смерть, скалящаяся с острых рогов разъяренных быков в полуметре от тебя, вызывает только смех. Перчатка, брошенная к ногам условностей. Наконец сам бой, противоборство инстинкта и отваги, нацеленности и предчувствия. Уметь отдыхать – тоже в своем роде искусство, а оно, как известно, требует жертв. Ко всему вышеперечисленному каталонцы добавили еще одно развлечение – кастелерс. На одной из площадей Барселоны я увидел, как люди заполняли ее с разных сторон, воздвигая «живые башни». Суть увеселения заключаются в том, чтобы постепенно сходясь в центре площади, строить пирамиды, в основании которой находится толпа, а верхушка – избранные ее смельчаки. В Каталонии есть целые команды по национальному виду спорта – кастелерс, - соревнующиеся друг с другом (в Международном Олимпийском комитете явно просто так получают зарплату).
Днем – сон и сиеста, вечером – праздник, плавно переходящий в ночь. Лень в этом королевстве возведена в ранг национального достояния, а проявлять мужество столь же естественно, как дышать и пить вино. Правда, каталонцы в этом смысле – люди более сдержанные и деловитые. Слово «работа» для них – не совсем пустой звук. «Даже из камня они способны сделать хлеб» - утверждает местная поговорка. И если Мадрид – душа Испании, то Барселона – ее разум.
В тридцати минутах езды от Террассы смотрит на море изящно одетый киноман, не равнодушный впрочем к фотографии и живописи. Ситжейс – таково имя этого небольшого, уютного города, куда я отправился под вечер. Его обитатели – так называемые pijos (пихос), - своеобразная богема без тени напыщенности, но с налетом аристократизма. По выражению поэта те самые «две тысячи человек, которые бодрствуют в то время, как все остальные спят». Город художников, обеспеченных людей, фестивалей и табачных трубок. Известен он также и тем, что стал излюбленным местом для убежденной оппозиции, отвергающей для себя интимный союз мужчины и женщины. Но едва ли эта черта Ситжейса является самой интересной.
Для города лучше всего подходит определение – pittoresque. Очаровательные «узкие, кривые улочки», вальяжная набережная, похожая на девушку, сладко растянувшуюся на шезлонге, маленькие кафе, наполненные смехом и людьми.
Луна выкидывала бирюзовые коленца на темном ламинате моря - сиятельная ночь мягкой поступью кошки приближалась к городу. Надо было уезжать – машина уже ждала, посматривая в сторону Террассы. А дальше у друзей дома собирал гостей праздничный вечер (несоблюдение правил веселья строго наказуемо), плавно перекочевавший на крышу, украшенную фуршетным столом и залитую звездами. Мы знакомились с легким вином, строили иллюзии, правда, их фундамент, показался нам недостаточно прочным – и вскоре общими усилиями были воздвигнуты кастелерс. Распускались улыбки, таяла музыка, облекая ощущения уходящего дня в мелодию послевкусия и предвосхищения.
День четвертый – Martes [7]
Старший Плиний, устроившись на рассохшейся скамейке, долго смотрел на развеваемые ветром кудри деревьев. Альбий volens-nolens принимался сочинять эпиграммы, пытаясь обуздать непокорный гекзаметр. Форум гудел и напоминал бухту, на которую накатывали все новые и новые волны – письмо в бутылке из Рима не оставило равнодушным никого. Трагедия Софокла приближалась к своему финалу – амфитеатр застыл, вслушиваясь в монолог прикованного Прометея…
Эти образы мое воображение прокручивало, как слайды. Я был и зрителем, и режиссером, а студией, погрузившей меня в этот процесс, была Террагона. Город мрамора, терракоты и разбавленного вина, вечный пролог к тому, что скрывается за кулисами времени, стиль, ставший монархом в республике вкусов.
Террагона была построена древними римлянами более двух тысяч лет назад и сохранила остатки былого величия влюбленной в красоту нации. Рамбла, центральная аорта города, (так в Каталонии называются все главные улицы), усеянная миловидными кафе, начинает свое течение от новых кварталов и постепенно выходит к морю. Небольшой каменный островок, встречающийся по пути, изображает неотъемлемый атрибут празднества – кастелерс.
Чтобы увидеть сердце Террагоны, пульсирующее уже на протяжении многих эпох, не надо вооружаться картами, памятками и наскоро заученными вопросами: «Cуmo se va a La Pareda Roma, Forum? [8]». Движение по ощущениям – даже в Каталонии все дороги ведут в Рим. От акведука к старому городу, затем к форуму и наконец к амфитеатру, облюбовавшему холм, с высоты которого смотришь – как невидимый художник смешивает синий и белый цвет на палитре Средиземноморья. Знали ведь потомки Ромула и Рема, где строить театр!
Каталония испытывает особенно теплые чувства к Кафедральным соборам. Один из них, строившийся с XII по XV вв., взобрался на самую высокую точку Террагоны, соединив в себе черты как романского, так и готического стиля.
Вечер всегда подкрадывается и притом незаметно. День, как строптивая форель, выскальзывает из рук - а ты еще только собирался приступить к десерту. Полная ерунда, что все хорошее должно заканчиваться – заканчиваться должно все плохое. Хорошее обязано начинаться.
Пока спидометр отсчитывал мили от Террагоны, я понял, куда направлюсь в следующий свой вояж. Давно пора сменить легкие кеды на итальянский сапог…
День пятый – Miercoles [9]
Весь день гулял по Террассе, в местных cafй отказывал себе во всем кроме капучино, корицы и ликера, время от времени принимался за «Пятую колонну» (был бы по счету третий день – наверняка, обратился бы к «Трем товарищам») и наслаждался мягким, осенним днем…
День шестой – Jueves [10]
Иногда случается, что у одного города есть несколько абсолютно непохожих друг на друга обличий. В зависимости от времени суток – они меняются, демонстрируя свою индивидуальность, подобно разным частям света. Север – это свежее утро, восток – голубоватый день, запад – дымящийся вечер, а юг – бархатная ночь. Такова Барселона – многоликая, как и сама Испания.
Восток я отдал на откуп музеям. Чтобы обойти их все, надо перестать быть путешественником и записаться в краеведы. Такой роскоши я себе позволить не мог. Первым открыл для меня свою сокровищницу Национальный Музей Искусств Каталонии. Стать этого дворца полностью соответствует его внутренним покоям. От романских времен переходишь к готике, от барокко к модерну, от art nouveu к искусству фотографии, убеждаясь в том, что культура истории заключена в истории культуры. Следующей остановкой моего восточного экспресса стал музей живописца и графика Жоана Миро. Абстракция как обструкция привычного, насмешка над здравым смыслом, поиски окружающего мира в собственном «я», определяющая неопределенность – такой казалась мне атмосфера, утвержденная рисунками и композициями испанского сюрреалиста.
Тем временем солнце, а вместе с ним и город двигались в направлении восток-запад. Лучшее время, чтобы причалить в Венеции, откупорить бутылку шампанского и плыть дальше. Я не умею быть беспристрастным, особенно в отношении символа победы, запечатленного в камне, - Триумфальной арки. Узнав, что в Барселоне она тоже есть, я прямиком отправился к ней. Испанские мастера не пожелали сделать ее похожей на другие – ни тени монументальности, марсовой стройности и соподчиненности римскому изяществу. В ней та же веселость и своеобразие, присущие Королевству в целом. Гранатового цвета – она скорее говорит о бокале вина, венчающего победу, нежели о самой победе.
Сумерки настаивались над Барселоной и вскоре застыли крепким южным напитком, в котором звезды плавали, как кусочки льда в стакане с ромом. Город пел огнями, танцевал площадями, щебетал террасами кафе и маячил клубами. Особенно в части Port Olimpic, цитадели ночной жизни и круглосуточных такси. Сами по себе клубы оставили у меня довольно унылое впечатление – та же музыка, что и везде (Москва, Барселона – не имеет значения), то же подогреваемое баром настроение, да и те же девушки (кажется, клонирование достигло гораздо больших результатов, чем об этом сообщают). Зато обрадовал один таксист, решительно отказавшийся выпускать меня из машины, пока я не спрячу все свои евро в кеды. «Там очень много коварных chicas [11]» - повторял он, - «очень много!». Ближе к трем часам ночи я очутился на Placa de Catalunya в местечке с красноречивым названием Music Hall. На удивление там было весьма приятно – винилы выдавали на гора симпатичные музыкальные миксы в уютном интерьере. Ближе к утру вся разношерстная публика этого заведения, как пар из прокипяченного чайника, выбралась на воздух. На северном лице города зажигался предрассветный пятничный румянец. Ах, да!
День седьмой – Viernes [12]
Кого в этой компании только не было: австралийцы, канадцы, англичане, немцы французы (к последним, кстати, испанцы относятся с большой долей раздражения). У молодости есть одна важная особенность – она судит, не заглядывая в учебник истории. Так что общение, не обремененное никакими разногласиями, протекало на всех языках на любимую тему для людей, видящих друг друга в первый и последний раз - обо всем и ни о чем.
К десяти часам утра я отпаивался горячим кофе за столиком Цюриха. Обратный рейс значился поздним вечером, так что в моем распоряжении был еще целый день.
Странное дело, за всю неделю моих радостных скитаний по Каталонии я ни разу не почувствовал себя гостем. Все здесь располагает к тому, чтобы чувствовать себя как дома. Может быть, поэтому Барселона – самый посещаемый туристами город в Европе. Даже не Париж, который достаточно увидеть, чтобы влюбиться. Барселону надо вдохнуть, как дым от кубинской сигары.
Самое интересное, что Каталония с Испанией не имеет ничего общего. Другой язык (дома на кастильском здесь никто не говорит), другие люди, другая атмосфера. Когда на вечеринке у друзей я сказал: «Наконец-то я в Испании!», на меня посмотрели, как на безумного. И это не поза, не борьба двух больших городов за право называться столицей и обладать пальмой первенства. Они и есть две столицы, два флагмана, одинаково властных и абсолютно непохожих. Испания и Каталония: первая – ликует, вторая – веселится, первая – расточительна, вторая – щедра, первая, как вино, притягивает сомелье, вторая, как оранжерея, ожидает флористов. Как два романа великого писателя – не выбирать, а перечитывать…
Вот и моя друзья… – вещи собраны, машина ждет, самолет через два часа поползет к взлетной полосе. Я уплачиваю за кофе и оставляю несколько монет на блюдце. Это не на чай, а на скорое возвращение. Думаю, стоит оставить деньги в Цюрихе, чтобы быстрее вернуться в Барселону.
____________________________________________
1. Sаbado – суббота (исп.)
2. Mocerio – молодые люди (исп.)
3. Доброй ночи, друзья. Здравствуй, Каталония. (исп.)
4. Domingo – воскресенье (исп.)
5. Bocadillos – сэндвичи (исп.)
6. Lunes – понедельник (исп.)
7. Martes – вторник (исп.)
8. Как пройти к римской стене, к Форуму? (Исп.)
9. Miercoles – среда (исп.)
10. Jueves – четверг (исп.)
11. Chicas – девушки (исп.)
12. Viernes – пятница (исп.) |
Семь дней сотворенияАлексей Салов
Марине
…после 24.00 пражский трамвай ходит
с интервалом до сорока минут.
(«Полезная информация для туриста»)
В моей голове тысяча голосов. Они бодры и красивы, будто львы, играющие в «догони» на закате. Они заполняют весь мир, выпрыгивая в полуприкрытые окна. В моих глазах прозрачные тени Праги, очерченные кляксой огней. Мое тело штормит – это неугомонный трамвай набегает на финиш чужой остановки. Я стою один, потрясенный, невидимый, и только болтливая чешка, глотающая смех и «Будвайзер», могла бы вдруг вскинуть глаза и прочесть по моим грядущие слезы. С чего бы? Я и сам не знаю причины...
Механический голос динамика объявляет: «Пришти заставка – Дринополо». Все это правда один раз за целую жизнь – в полночь 29 мая. Если ты стоишь выше по склону, и трамвай 57 ночной линии города Прага катится к твоим ногам, прошу тебя, дождись, пока я сойду: возможно, в грохоте слов на чужих языках я нашел ответы, которыми смогу поделиться…
Теперь-то я верю в уготованность нашей встречи. Но тогда, в самом начале пути, лежа на верхней боковой полке плацкарта и зачем-то подмигивая твоим робким взглядам из-под простыни, ей-богу, я больше интересовался томиком Сарояна в руках, чем твоим бормотанием, или твоим заботливым братом, или даже превосходным плюшевым зайцем подле твоей маленькой головы. Конечно, это лукавство, но мне ведь и вправду понадобилось преодолеть весь европейский маршрут, чтобы оценить серьезность нашей встречи. И, кто знает, не будь тебя, я бы, возможно, так и не узнал, с чего начинаются волшебные путешествия. Это не очень трудно для твоих пяти лет? О, прости, я думаю, что нетрудно. Ради такой вот гримаски, что ты кокетливо соорудила для меня, я и нагородил столько слов. Взрослые почему-то любят все усложнять, дорогая.
Бывают разные воспоминания, Настя. Мои – без сюжета. Напрасно искать в них хоть одну запятую, нарисованную для других. Это память сердца, а сердце мое плохо хранит названия и облики зданий, и геометрию улиц, где порой так приятно потерять читателя. Оно плохо угождает глазам, бегущим вприпрыжку, сметая абзацы в жажде праздника моего европейского приключения. Но оно бережно хранит каждого человека, которого я узнал. И тебя, разумеется, тоже с неизменным плюшевым зайцем и забавной верой в мою доброту. Ни сейчас, когда ты загораешь в Молдавии, ни годы спустя – никогда уже тебе не прочесть эту историю. Пусть за тебя это сделают другие – все больше дяди да тети. Позволь им, ведь и ты такая добрая, правда?
Настя, я помню, что ты ни разу еще не летала. Но уж конечно, ты знаешь, где живут самолеты. Один такой дом называется Внуково. Поздней ночью я съел там вкусное печенье, выпил кофе для бодрости и подумал, как завтра покажется мне другой, маленький домик для самолетов в чешском Пардубице. И как я поеду в Прагу, и как воскресенье окончится, и наутро часы в моем телефоне объявят понедельник, 26 мая. И почему я всегда веду счет с понедельника, что за дурная привычка, не знаешь?..
…Что рассказать тебе о столице прекрасной страны? Прага кажется мне стеклянной вазой улиц и зданий, расколовшейся на многие века вглубь европейской истории, но так искусно склеенной, что не разгадать швов и сомнителен точный возраст каждого скола. Средневековые часовни, готические замки, костелы, домики, крытые неизменной черепицей всех оттенков красного и серого; улицы, мощенные древней брусчаткой, по каменным мозолям которой катятся современные шины; широкие спины мостов, знававшие рыцарей и висящие скорее над рекою Времени, чем над пенистой изумрудной Влтавой; магазинчики и новострои, заштрихованные разноцветной латиницей граффити; кафе, пабы, ресторанчики с летней террасой, подъемы и спуски, надиктованные холмистой географией Чехии; змеистая параллельность трамвайных путей – все это под хор тысячи голосов в голове моей порождает острое ощущение Праги, сказочной, как легенды о пиве, и настоящей под моим прикосновением. Эти голоса, дробясь и набирая силу слияния, шепчут мне живую молитву города, пролившего кровь религиозных войн, и молитва эта – о человеке, каждом из ныне живущих, о любви и дружбе, о радости миллионного, но общего на всех города-порога, убаюканного качелями эпох.
Может, поэтому стояли в моих глазах слезы в трамвае 57, где нации объединились и вдруг заиграла гитара, где всем было по-настоящему хорошо, так что я безоглядно поверил: нерастраченная любовь к ближнему копится не в жерле трамвая, но в нас самих. Пражский трамвай только высвобождает энергию. В этом смысле он – метафора всей чешской столицы, иная реальность плавильного котла народов, когда все непохожи, но именно этим интересны друг другу: шотландцы в клетчатых юбках и южноафриканцы в «Lacoste», юные немки, напоминающие принцесс, или ирландцы, угостившие меня пивом в шикарном пабе, канадские молодожены из Квебека или пожилые английские леди, затянувшие под вечер в уютном ресторанчике «Кластер» народные песни, а я-то думал, что это русская традиция…
И, конечно, жители Праги. Пражская молодежь полюбилась мне свободным английским и заразительной жаждой общения. Не веришь, спроси у Питера. Знал ли я, что слово за слово мы проговорим с ним, скрываясь под навесом кафе от первого за все мое путешествие и какого-то игрушечного дождя, почти полчаса? Знал ли, что пивовар в Детенице стоило посетить ради случайной встречи с танцовщицей Яной, а вовсе не ради знаменитого «живого» пива? Чехия, как телескоп невероятной силы, укрупняет далекие точки, заставляя их оживать, и в этих точках я разглядываю пунктиры своей судьбы, мимолетные, но очень важные. Гораздо более нужные, чем созерцание мертвых красот средневековья…
По удаленности от центра Прага условно разделена на шесть округов. Мы остановились в самом дальнем, в отеле «Вильгельм» на улице Hostalkova. Там различимо с пригорка почти все, что радует глаз в чужих городах. Лишь остановка трамвая «Дринополо» вне поля видимости. Нам достался тихий район, большая конфета за щекой городской карты.
В первый же вечер я устроил себе прогулку. Такую, когда смотришь по сторонам, стараясь ничего не выпустить из виду. Но Пражский Град никак нельзя пропустить. Два гигантских шпиля различимы почти отовсюду, они пропадают за ширмой листвы, чтобы на открытом пространстве снова выпрямиться в небо каменным величием. И так на протяжении всего пути от отеля. Когда попадаешь на территорию Града – главную площадь Градчан и официальную резиденцию чешского президента – ввысь и вширь, по всей геометрии зрения навстречу встает Кафедральный собор святого Вита. Снаружи это лучшая иллюстрация для книги о фантастическом замке Горменгаст, которую написал в преддверии безумия англичанин Мервин Пик. Собор нависал надо мной, как Горменгаст, «главной глыбой изначального камня…». Собор звучал музыкой невероятной архитектуры, она трепетала в каменном созвездии колонн, контрфорсов и фресок, в золотом пламени ночного освещения. Я был заворожен. Прямоугольная площадь как будто ушла из-под ног, растаяли фонари, фонтаны, скамейки и все, что было вокруг. Мы были вдвоем и глядели друг на друга сквозь воздух времен. Собор был твердыней, но в этот момент я понимал его больше, чем дано мне понять многих живых…
И вот еще странное свойство Пражского Града: покидая его, обязательно оборачиваешься, как будто хочешь проверить, не растаял ли он, не показался ли, чтобы тут же исчезнуть. Но позади все неизменно: шпили ищут во тьме низкое небо и свет десятков прожекторов налетает на каменный панцирь собора...
Я возвращался в отель упоенный, и вдруг – редкий случай – два трамвая, идущие в разных направлениях, разминулись на моих глазах и умчались вверх и вниз по склону. Я посмотрел на опустевшие пути с любопытством туриста: они показались мне единственно честной на планете дорогой. Я знал, что стоит мне пойти по ним, я смогу добраться до края вселенной, до мест, где скрывается правда обо всем. Первый час ночи. Я засек «до сорока минут» и пошел…
Утром 28 мая мы ехали в Дрезден… Декорации мира мчались по сторонам, жмурясь от неба и солнца. Ты спала на моем плече, я думал о ценности каждой секунды жизни, которой когда-то лишили маленький город Дрезден. Мы были здесь и сейчас. Внезапное озарение: твои губы тревожно блестят, и, склоняясь, я целую пейзаж, пролетающий в розовом зеркале губ…
Англо-американская авиация уничтожила Флоренцию на Эльбе 13 февраля 1945 года. В бессмысленной бойне сгорело заживо больше невинных, чем в Хиросиме. Мы ехали туда, где 63 года назад темнело руинами самое страшное кладбище военной Европы. Мы ехали в Дрезден, отстроенный заново, укрытый молодой зеленью, с прудом около автобусной стоянки. В живой воде плавают утки… Камни Дрездена наполовину черны, они помнят о пламени тверже людей, потому что не сгорают дотла. В туристической программке город называют «одной из жемчужин Германии». Времени, словно нарочно, только на осмотр исторического центра. Небо над ним – жемчужного цвета. Воздух пахнет катастрофой налёта…
Я стоял на мосту через реку и видел себя в прицеле английского летчика. Я был маленьким, а река подо мной – большой и невинной. Всякая вода кипит, но редкая горит так, как горела эта. Стрелок кладет палец на гашетку, затвор щелкает, я убит. Сфотографирован.
В галерее «Старые мастера» собраны тысячи шедевров мировой живописи. Мы бродим по коридорам, выкрашенным в однотон, я ищу глазами не картину – снимок, которого здесь не может быть. На нем маленький ребенок у гаража, опрокинутый трехколесный велосипед и тень грозовой тучи на голых холмах. Гениальная работа Гэри Уиногранда «Нью-Мексико, 1957». Я ничего не понимаю в живописи, я думаю, если полетят самолеты, как я смогу тебя защитить…
Потом мы выходим на залитую ярким солнцем площадку перед галереей и занимаем скамейку возле фонтана. Нарочно так, чтобы брызги нас миновали. Мы говорим, мы ближе узнаем друг друга. Капли, как жемчуг, взлетают, осыпая гранит…
…И вдруг фонтан дотянулся ледяными осколками влаги до наших лиц и одежд, и тотчас ощущение катастрофы, которым неизлечимо болен воздух Дрездена, сгинуло навсегда. Я прислушался, чтобы проверить: фонтан хлюпал носом, посвистывал и опадал, и в упругих толчках его воды, разбитой на струи, не было воя воздушной тревоги и оханья бомб, падающих с высоты, будто огромные черные хлопья в адское рождество... Я держал твою руку и смотрел, как ты улыбалась...
Вернувшись из Германии, мы отправились на светомузыкальные Крижиковы фонтаны. Помнишь бар, в котором коротали время до десяти, пока не пошел по небу пятнами мглы настоящий вечер? Монашек, которыми залюбовался на трибуне Слава? Как шутили о чем-то, несли ерунду и молчали, глядя на танец воды? В нем был шум нашего счастья, в нем говорила цветущая Прага и молчал далекий Дрезден. Я гадаю, как нарисовать для тебя этот праздник, но бросаю, едва начав. В глубине наших глаз его цвета не требуют объяснения…
А помнишь Карловы Вары? Вафли с разной начинкой, мы никак не могли сосчитать, сколько коробок увезти в подарок друзьям. Помнишь, мы бегали взад-вперед, покупая вафли и сувениры? Какие же мы были неугомонные. И счастливые. И даже в автобусе на обратном пути армия из картонных коробок не давала покоя, каждая норовила бомбой вылететь из отсека хранения и ухнуть на пол. И одна все-таки ухнула. Конечно, сон не шел ко мне, потому что рядом была ты. Но и вафли сыграли свою маленькую тревожную роль. Это так смешно, если подумать.
Помнишь Чешский Штернберк, готический замок с немыслимым количеством внутренних помещений? Каким серьезным он выглядел, каким неприступным! А потом мы попали в просторную залу, и Слава очень смешно сказал: «Вот так мы собираемся жить!» Ты добавила: «Временами…» Честное слово, это незабываемо! Да что там – отличное было время, правда?..
Мы столько раз покидали Прагу и возвращались к ее Пороховым воротам, и каждый раз чешская столица дарила нам вечер и первый осколок ночи, чтобы, наконец, узнать ближе ее саму. И теперь в стуке клавиш я снова чувствую игрушечный город: веет поздней прохладой, свет фонарей кивает петляющим улицам, век переходит в век, веки сжимаются и распахивают глаза, заставляя их верить в происходящее чудо… Не правда ли, нам были отпущены те же семь дней сотворения, счастливое время, когда в полночь закрывают ворота в Пражском Граде и пустеют все скамейки, кроме одной… Прага, которая подарена только нам и неизвестна никому больше, выросла по волшебству и осталась жить вечно в той майской неделе. Это разрешает мне думать, что у старого города нет окончания. В смысле вечности, а не топографии. В наших сердцах наверняка ему нет никакого предела…
…Дорога домой всегда стремительнее, это правило без исключений. Ибо по-настоящему прощаться мы начинаем, когда ощущение близости становится непреодолимым. В этот момент, сколько бы дней ни ходить нам еще по тесным улочкам Чехии, глядя на гримасы городских пейзажей, мы готовимся к воспоминаниям. И обратный путь не хочется растягивать понапрасну: чем скорее мы окажемся дома, тем быстрее вернемся во сне на эти тесные улочки...
В вагоне №1 украинского поезда моей соседкой оказалась девочка лет пяти. Но я был так увлечен саундтреком из «Ямакаси», что даже не спросил ее имя. Мы посматривали друг на друга в смущении. Потом она смеялась. Французский рэп от Busta Flex, Joey Starr и DJ Spank заглушал смех, оставляя мне лишь забавную мимику… Я уснул под рокот колес, воображая, какая первоклассная чечётка им удается. Ей-богу, не знаю, что сочиняла она…
Я открыл глаза в три часа ночи, покинул верхнюю полку и уставился в окно, считая назад последние километры. Моя соседка, сжимавшая крокодила, улыбалась во сне, ее игрушка качалась в такт вагону №1, как будто кивала приятельски моему одиночеству. Я робко кивнул в ответ... Я вспомнил твой взгляд из-под шляпки (пятьдесят семь километров)… таянье губ в улыбке (пятьдесят шесть километров)… и подумал об озарениях, которые мы воплощаем. Пятьдесят пять… четыре, три, два и один…
так завершается великое путешествие: плюшевый крокодил сменяет зайца в изголовье маленькой девочки, хор умолкает, и мой собственный голос выдает в подражанье динамику радостное и печальное соло: «Пришти заставка – Курск»
и что-то вроде:
обещаю тебе,
обещаю |
Римский дневник (история одного путешествия)Алексей Салов
I
17 июля 1994 года. Курск
- …футбол смотреть будешь?
- Буду.
Определенно я родился, чтобы любить футбол. А у каждой любви, как известно, своя точка отсчета. Мне выпало 17 июля.
- …к мячу идет Роберто Баджо. Если он забьет, серия пенальти продолжится, если нет – Бразилия в четвертый раз станет чемпионом мира…
Волосы на затылке аккуратно собраны в хвостик… Он идет уверенно, раскачивая “десятку” на синей футболке. Мертвая тишина полных трибун “Роуз Боул” в американской Пасадене, сотни фотокамер бликуют на палящем солнце. И одинокий человек медленно идет к мячу. Я вдруг понимаю, что это самый важный момент чужой биографии. Это приводит меня в восторг. Я родился, чтобы любить футбол и…
- … Баджо бьет выше ворот…
Мир перевернулся и понесся на меня смазанным потоком радости бразильского вратаря Таффарела и боли одинокого итальянца, который успел стать мне родным…
Я родился, чтобы любить футбол и Роберто Баджо…
После 17 июля 1994 года. Курск
…Роберто Баджо родился в североитальянском городке Кальдоньо (Caldogno)…
Вслед за этой информацией в моей жизни появилась мечта. Захотелось увидеть дом кумира и поклониться его родине, но такая формулировка от меня, девятилетнего, смущала многих, и для чужих ушей мое сокровенное желание воплотилось в короткое, но зовущее слово Италия. Как и всякой мечте, моей полагалось быть почти неосуществимой. До определенного момента она оправдывала этот статус…
***
Первые числа января 2005г. Курск
…и февральские каникулы с большим мешком скуки за плечами. Вчера проехал на остановку больше положенного, потом еще одну и еще, поздравил себя с разнообразием, вышел и побрел обратно… День получился что надо...
… - Здравствуйте, мне бы на Кубу.
- На двоих?
- Или в Англию…
- Хорошо. На двоих?
- На Кипр бы…
Дальше стало неудобно, и я проснулся…
Там же. Тогда же
- … и исколесил пол-Европы…
Или увидел? Или полмира? Бросил ручку, пошел пить чай с бутербродами.
- …“полмира” не пойдет.
- Да? Почему?
- А Вы были там, молодой человек?
- Где? Ну, нет, положим.
- Вот и положим, что врете Вы…
Под вечер сошлись на “пол-Украины”, и материал прошел.
Середина января 2005г. Курск
На самокате и самолете, в соседний двор и в соседнюю страну, одному и с друзьями – путешествовать хочется всегда. Что ни говори, а Пизанская башня вживую “падает” гораздо красивее. Наверно…
Сегодня моей мечте исполняется 11 лет. Она совсем дитя: пристает со своими фантазиями, отвлекает от дел, но с ней всегда хорошо и уютно. Да я и сам еще ребенок. Если не вырос из мечты, это совсем не значит, что до мечты дорос. Расту и жду, хотя вроде и нечего: каждая мечта должна быть немного неосуществимой. Или…
30 января 2005г. Аэропорт Домодедово. Москва
Рейс 7789 Москва – Римини. Почти 150 пассажиров. По долгу службы и турпутевке; в первый раз и в который уже - всех ждет теплый февраль в Италии.
- Италию посмотреть, молодой человек?
- Хочу увидеть дом своего кумира…
И обрываю фразу.
В тот момент я вдруг отчетливо понял: то, что я столько лет носил в сердце, теперь лежит от меня в трехчасовом перелете. И ни детская фантазия, а пассажирский ТУ Красноярских авиалиний полетит навстречу мечте. Сейчас, только в эту минуту, я осознаю настоящую близость Аппенин. И испытываю восторг.
- Хочу увидеть дом Роберто Баджо в Кальдоньо. Это мой кумир.
- Правда? Как интересно.
Её зовут Эльвира. Она летает в Италию почти каждый месяц, но Баджо – это имя ей ни о чем не говорит.
- Герой? Великий? Надо же!
Однако мы быстро находим общий язык. Рейс задерживается, и Эльвира все больше узнает о незнакомой для себя игре, а я – об Италии. Ближе к одиннадцати вечера закрадывается неприятное сомнение, что сегодня мы вообще никуда не улетим. Это рождает повод для всеобщего негодования, переходящего в бурное веселье. Что ж, мы русские, и это многое объясняет.
23.30. Посадка объявлена. Регистрация проходит с особым пафосом: авиакомпания спасает свое лицо, и мы ей не мешаем. Подчеркнутая вежливость обеих сторон – и еще полчаса проходят незаметно. Летное поле за стеклянной дверью отсека ожидания демонстрирует автобус с приветливо распахнутой дверью. Минус 20 “за бортом” уже никого не смущает. Все остальное напоминает кадры второсортной комедии: холодный транспорт, нашпигованный злыми людьми, блуждает среди самолетов минут 15-20, в течение которых особую популярность принимают реплики: “мы едем, едем, едем” и “куда ты завез нас, Сусанин…”
01.00. Есть особая прелесть в ночных полетах. В иллюминаторе – разлитое молоко облаков и легкое покачивание желтой луны. Вальхалла, Ирий – будто пристанище богов провожает стальные крылья, языческий и волшебный молчит одинокий космос. Потом – оранжевая река огней при посадке и продолжительные аплодисменты пилотам.
…Мы в Италии…
30 января 2005г. Римини. Италия
Итальянское время “отстает” на 2 часа. Но и здесь тоже – ночь.
- Здравствуйте. На улице ждет автобус. Ужина не будет.
Не будет и ладно. Энергия брызжет и без него.
…Ни один тур по Италии и не слыхивал о городке Кальдоньо. Из прочих вариантов пришлось выбрать “Карнавальную Италию” главным образом из-за двух дней пребывания в Венеции. Столица области Венето лежала от родины Роберто Баджо в 80 километрах. Это вселяло определенный оптимизм…
Гида нашей группы зовут Татьяна. Поздней ночью мой вопрос звучит особенно глупо, я понимаю это, но упрямо жду разъяснений.
- Куда? Из Венеции? На поезде дешевле.
- Успею за день?
- Вряд ли.
- А такси? Сколько?
Сколько?!
Это был конец. Иллюзии лопнули.
Кондиционер в гостинице не работал, и, словно вторя ему, отказывала мысль.
- Скоростная электричка идет около часа. Но это только до Виченцы. На оставшиеся 10 километров необходимо такси. Все правильно, но я первый раз в Италии, к тому же без языка.
Получался тупик.
31 января 2005г. Материковая Венеция
08.30. Подъем. Завтрак. Наш путь лежит в Венецию.
- Таня, других вариантов точно нет?
- Приедем, увидим.
Что ж, и на том спасибо. В пути информацию о том, что мы прибудем на причал материковой Венеции, откуда на катерах пойдем до островной, слушаю рассеянно. Смотрю на мелькающие за окном итальянские деревушки и думаю о своем. Первая остановка застает нас перед въездом в Болонью. Перебрав все варианты, направляюсь к водителю Марко.
- Ду ю спик инглиш? А по-русски?
Большой и указательный пальцы помогают изобразить интернациональное “чуть-чуть”. На слове Баджо Марко и вовсе протягивает мне руку. Разговор возвращает к жизни: или я неправильно понял, или…
Около 13.00. Сходим на причале. Сейчас или уже никогда.
- Таня…
Кажется, она помнит обо мне.
- Знакомьтесь, это Алесандро. Разговаривайте с ним.
Недавняя реакция Марко заставляет попробовать еще раз:
- Таня, объясните ему, что я к Баджо…
- К Баджо? Что ж Вы раньше молчали?
Вот это да. И так обидно, что даже смешно... Таня объявляет, что у меня время до 18.00 и уводит группу. Я остаюсь. Итальянец тоже.
- Алесандро, до ю спик… А…
“Баджо – белиссимо!” – выпаливает он. Неплохо, но дальше этого переговоры не идут. Алесандро извиняется и исчезает.
- Маттиа! – торжественно заявляет выросший передо мной мулат и жмет мне руку. С английским у него гораздо лучше. Сходимся быстро, но цену снижаем долго. Хмуримся оба и улыбаемся тоже. Наконец, приходим к общему знаменателю. Я пишу адрес, и Маттиа отправляется договариваться с водителем.
- Марио! – и коренастый крепыш-водитель приветствует меня.
Первая половина от общей суммы сделки отправляется в карман Алесандро и Маттиа, а мы с Марио отправляемся в путь.
Все-таки Марко был прав: договориться с итальянцами можно.
31 января 2005г. Кальдоньо
В Италии изумительные дороги и водители. Всякий раз они, любезно сбрасывая скорость, останавливались, тщательно объясняли нам дорогу и дружно восклицали: Баджо – вэри гуд! Вообще, с английским в Италии не лучше, чем у нас. С карабинерами (аналог наших милиционеров) – тоже. Заносчивые ребята, однако, те, что встретились нам по дороге, запали в сердце надолго. Узнав от Марио, что с ним в родной город Баджо едет парень из России, они так непритворно умилялись и так усердно махали нам вслед, что удивился даже мой бывалый водитель. А дальше… Дальше было двадцать незабываемых минут в Кальдоньо. Лучшие двадцать минут моего путешествия…
Я не знаю, какие слова подбирать теперь, чтобы избежать фальши. Я в одночасье стал человеком с осуществившейся мечтой, пусть даже самого Роберто и не оказалось дома. Вот и все. Сказка стала былью и сказка продолжалась…
…Меня ждала неделя итальянских каникул…
II
Уильяму Форрестеру и Джамалу Уоллесу
посвящаю
Ночь на 29 января
Ноль звука – обманчивая тишина…
Старые часы “Маяк” с гирькой на стене маленькой кухни; качается маятник: “цток-стон…цток-стон”. Вдруг захлебнется, оборвет. И потом снова. Как слабое дыхание: обязательно привыкаешь. Лежа на спине в зашторенной комнате, я кладу ладони под голову, слушаю. Секунды, разлетаясь, бьют в стекло. Дальше, как прежде, слушаешь, но уже не слышишь. Сердце ловит и копирует ритм. Сколько там? Минута ушла, а может… Вдруг опять совсем издалека - “цток-стон…цток-стон”. Теперь иллюзия. Сон разбегается на душное покрывало – в губы, в висок. Разум ведет игру. Все равно проиграешь. Останешься в дураках… Конец фильма. Титры обрываются. Я выключаю телевизор. И с кухни опять: “цток-стон ”…
Зимняя ночь. Абсолютная красота. Сумрак прихожей капает в ладонь. На истертом паркете босая поступь все равно, как шепот младенца. Я вышел на кухню. Смотрю за окно. Зрачки впитали пейзаж и тяготятся. Дрожат ресницы… Город похудел оттого, что темно, вылился в точку. Улица, освещенная правильной шеренгой фонарей, огнями поздних кафе, тает под снегопадом. Уютно. Темная кухня, а там, где плывет пустое такси, светло; аккуратные хлопья летят на асфальт. Деревья в серебряной крошке. Что-то случится теперь… Пепел ночной выстилает кварталы. Минута ушла, а может… Воздух в легкие – и… пустота. Ровный выдох… Вот и вышло другое кино. С первого дубля. Никто не увидит: зима за окном. Ночь, помноженная на космос. Исход января.
Завтра – поезд до Москвы. И самолет до Италии (зачеркиваю) – навстречу мечте.
Качается маятник…
1 февраля 2005г. Венеция
Катера шли по синей воде Гранд канала… Островная Венеция – слева и справа по борту. Рисунок изящен и прост. Край волшебный, придуманный будто вне времени, отдельно от целого мира. Написано о нем решительно всё. Нет только рифмы веслу гондольера, голубым отражениям дворцов и часовни в продолжительных брызгах… И как написать, когда чувства, какие ни есть у человека, давно в чьем-нибудь томике, в чьей-то тетради?.. Катер замедлил ход, мотор замолчал. Остановка. Группа – на берег, и я…
...вышел на главную площадь, как некогда Бродский (еще в 90-х столетия прошлого). Странное чувство: для этой прогулки по узким игрушечным улицам, чтобы увидеть цветной карнавал февраля, все костюмы и маски, считать голубей на Сан Марко, гондол череду в ожидании ранних туристов у пристани ставших, и стоит родиться. И точно стекло голубое – холодное небо, и точность детали навяжет глазам не восточным: всё правда, вокруг сотворенное; черной подошвой свернешь до залива, воды, неразбавленной снегом, чтоб там научиться излому луча или выдумать рифму; и старый причал посмотреть.
Опускается вечер…
Тогда же (ночь). Лидо де Езоло
…Что за прелесть эти курортные городки! На зимних улицах – ни души. С капота “Alfa Romeo” блики поздних витрин льются к ногам. Пустые скамейки в парке… Один!.. только с крыш иногда старые звезды летят в распахнутую ладонь…
Надписи на полях дневника
***
- …Ноу Сербия! Россия (выразительный знак)!
- А-а…
Итальянец вопросительно кивает на мой рюкзак. (Там у меня нашивка: флаг красно-сине-белый – родной значит).
- Рашен флэг (выразительный знак)! Рашен, понимаешь?
- Нон! Сербия?
Ну что ты будешь делать…
- Курск (нет, это зря). Москва! Россия (бью себя в грудь)! Ро-си-я!
- А-а… Италья!..
Итальянец показывает на себя и улыбается.
- Ты у меня третий, - говорю, - все за серба принимают. Как же так? Россия!
- Руссо?..
- Точно!
Итальянец качает головой и уходит печальный.
…И сколько же русских вокруг, а все ищет экзотики южное сердце. Сербия, говорите? Ну, может быть…
***
- …И учтите, только в Пизе вам предложат “Rolex” за двадцать евро.
- Неужели настоящий?
- Скажете тоже! Это всё африканцы. Их много здесь…
…Смуглые торговцы огромной величины сладко улыбаются, забирая группу в кольцо... Амулеты и погремушки непонятного назначения, барабаны, деревянные “вуду”, страшные, но симпатичные. Всякая всячина, но глаза туриста жадно ищут вокруг эти часики... Никто так и не предложил нам “Rolex” за двадцать евро. И если скажут: в Пизе, мол, только и покупать, что сувениры “Падающая башня”, верьте на слово. Чистая правда…
***
…путь лежал через Альпы. Под колесами зашумел серпантин, в спящем салоне водитель Марко затянул осторожно бесконечную песню. Февральское солнце вытекло в линию гор, в талию длинных дорог к вратам древней Тосканы… Я включил CD-плеер и закрыл глаза…
…Белая чайка машет крылом. Дрожат занавески…
3-4 февраля 2005г. Рим
Засыпая, я вижу Империю…
Дворец цезаря в густой зелени кипариса, прохладный ручей льется к подножью холма. Каменный храм вдалеке; и в белых одеждах патриций восходит к Сенату. Вечный город!.. От горизонта на восток – легионы в солнечных шлемах. Гремят кубки в таверне; под трибунами Колизея пленный германец сжимает меч…
Ночной Рим великолепен. Тенистые парки и скверы, фонтаны в нежном мерцании, голубом, изумрудном. За окнами автобуса перекидной мост над Тибром; статуи ангелов из мрамора или снега. Пантеон, рынки Траяна, площадь Венеции – в свете ночных огней проступают эпохи… Мы прибыли часа полтора назад. Гостиница в двух шагах от российского посольства и номера, роскошные по-столичному. Ночная прогулка и сон, какой увидишь только в Риме…
Я размышляю за завтраком: испить чашу Грааля, отыскать золотое руно, увидеть Рим – все как будто рядом: так невероятно и так возможно. Один шаг – Ватикан с грандиозным собором Святого Петра; еще один – Замок Святого Ангела, будто выросший из книжек о рыцарях и драконах… Целый день – машина времени, века, тысячелетия. И снова вечер: огни без числа, тихие улицы. И сон впереди, и целая жизнь…
…Там, где вечность смыкает дороги мира, начинается Рим. Крошится камень, медленный цезарь ступает по анфиладе. В круге арены раб и свободный падают ниц. Проґклятый город! С востока во весь горизонт – орда... Варвар заносит меч – пламя!.. по желтым руинам льется латинская кровь.
Засыпая, я вижу Империю…
6 февраля 2005г. Сан Марино
Италия – удивительно русская страна. Во-первых, наших туристов в любое время года наберется здесь на маленькую республику. Во-вторых, “Аппенинский сапожок” – три государства в одном (Италия, Ватикан, Сан Марино). Ну, чем не русская матрешка? Хотя и на рекламу шампуня похоже… И все бы хорошо, но как же чудноґ русскому в крошечной Европе: куда ни пойдешь – непременно граница; негде душе разгуляться, свернуться и развернуться негде… В-третьих, если весело итальянцу (что совсем не редкость) – научит танцевать всю планету. И для русского в этом есть что-то близкое и притягательное…
…Сан Марино. Наконец-то снег. 750 метров над уровнем моря. С развалин старой крепости потрясающий вид на подножье гор. Последняя точка моего путешествия. Робкое счастье, и уже потом ностальгия. Какие слова передают любовь?.. восторг, свободу, когда босым мальчишкой перелетаешь забор? Возьму все... И, наблюдая в иллюминатор белые облака, захочу вдруг пересказать самого себя, рождаясь заново каждым звуком, каждым ударом сердца...
Чао, Италия! На русской земле я бросаю в фонтан оранжевую монетку, чтобы вернуться к тебе и придумать, что там в-четвертых…
(Последняя страница дневника)
…Кто такой Джамал Уоллес? Темнокожий подросток из семьи каких-то эмигрантов. Он живет в том квартале Нью-Йорка, где вечером, в страшный ливень, проезжает патрульная машина. Где ночами и на рассвете, когда туман исходит в серый булыжник, играют в баскетбол. Джамала узнаешь легко. Он с оранжевым мячом и рюкзаком за плечами. Там серая тетрадь в линейку – дневник будущей гениальности. Чистая проза... Осенью, в первые холода, он носит смешную вязаную шапку и стучит вечерами по клавишам допотопной машинки Уильяма Форрестера… Есть особая осень. Ею дышит все вокруг. Этот пустырь с баскетбольной площадкой тоже. Кружит листопад, и насквозь тянется далеко, до боли в глазах, пустое шоссе в желтых листьях. В такую осень стареет асфальт... И много лет впереди. Когда умрет литература и выйдут из моды оранжевые мячи, на пустой площадке Джамал сыграет сезон идеальной веры. С каменных лестниц на тысячу миль вокруг свернет пугливое эхо… Сейчас ему шестнадцать; он получил Гран-при за пару печатных страниц и взрослое сердце… А теперь спроси меня снова: кто такой Джамал Уоллес? Темнокожий подросток из фильма в ту ночь на 29 января. В зашторенной комнате за день до итальянских каникул…
Уильям Форрестер – портрет гениальных американцев второй половины ХХ века (Джерома Сэлинджера, Кена Кизи, Джона Кеннеди Тула и многоточие. Вдруг ты разглядишь кого-то еще). Лауреат Пулитцеровской премии за единственный в жизни роман. Писатель-отшельник. Он вошел в литературу “Сезоном идеальной веры” – трогательной повестью о бейсболе и гибели брата; черновиком иллюзий. Полвека спустя неизлечимо больной Форрестер переписал набело… В ночь на 29 января он пообещал мне: мечта осуществится. И сбылось! Зимняя неделя в Италии: Кальдоньо, тесные улочки Венеции, Пьяцетта и Набережная Неисцелимых; Флоренция с Колокольней Джотто; брызги римских фонтанов и Вилла Боргезе – оживала фантазия. Рифма воды и камня… Я к чему все это? Вот съездил, вернулся домой, а путешествие не обрывалось. Предначертано было что-то еще, но замерло на подходе. А в июле случайно… этот фильм. Оранжевый мяч, квартира Форрестера с окнами на площадку, и сам он исчезает навсегда, разгоняя в нью-йоркское солнце старый велосипед…
Я снова по темной прихожей вышел на кухню. Тот же худой город в трафарете окна, нет только снега, а зелень кругом. И восторг, новый, переходящий из былого в грядущее. Теперь все. Круг замкнулся.
Занавес! |
Фрик-стрит, КатмандуВладимир Севриновский
В пятнадцати минутах ходьбы от суетливого Тамеля, по другую сторону центральной площади Катманду лежит знаменитая Фрик-стрит, улица чудаков. Когда-то, в далеких шестидесятых, сюда съезжались со всего мира хиппи, отвергшие мир западной цивилизации. Они жили здесь десятилетиями, снимая комнатенки за пару рупий в день и выкуривая килограммы гашиша. Маленькая улочка в самом сердце города давала приют всем. Безумцы и романтики, наркоманы и сумасшедшие пророки, музыканты и вечные странники – для них она становилась родным домом. Пусть богатый турист, проживающий в пятизвездочном отеле, ходит сюда, словно на экскурсию в зоопарк. Обитатели Фрик-стрит, истинные босоногие философы, были выше его мелочного мира. Даже сейчас, когда золотые годы Фрик-стрит давно прошли, она остается одной из волшебнейших улиц планеты.
У самого начала улицы, сразу за пагодами площади Дурбар, посетителям распахивает двери магазинчик курительных принадлежностей. В нем можно купить все – костяные трубки садху, замысловатые фильтры и крохотные кальянчики для гашиша размером с ручку, которые надо втыкать в пивные бутылки. Сменные сеточки для кальянов заботливо упакованы в картонные чехольчики с изображением семилистника. Выше на полках располагаются товары для солидных клиентов – невинные с виду чемоданы, содержащие в своем нутре настоящие портативные лаборатории с множеством стеклянных колбочек и реторт. За магазином тянется череда дешевейших гостевых домов и интернет-кафе – в наш суровый век даже дети цветов не чураются высоких технологий. По улочке в поисках наживы бродят фальшивые садху – алчные проходимцы, выдающие себя за бескорыстных странников. Они часто подходят к посетителям кафе «Кумари’с» («У Девственницы»), но, как правило, уходят ни с чем – его завсегдатаи легко могут отличить жулика от святого человека. Они знают, что многие садху отказываются от денег, даже если им их кто-нибудь предложит, предпочитая брать подаяние едой. Они не бродят целыми днями по одним и тем же улицам в поисках иностранцев, а вечно находятся в пути, и в этом их глубокое родство с посетителями «Кумари’с». В чем же особенность этого странного кафе?
Его название является довольно типичным. Все непальцы знают, кто такая Кумари – Девственница, вечно живая девочка-богиня. Согласно одной из легенд, начало этой традиции положил древний король, увлекавшийся педофилией. Когда по его вине погибла маленькая девочка, правитель в порыве раскаяния заставил всех подданных поклоняться юной богине. С тех пор девочка проводит свое детство во дворце, окруженная сказочными богатствами. Она пользуется колоссальным почетом, люди ловят каждое ее слово. В громоздких роскошных одеяниях, с нарисованным на лбу третьим глазом, восседает она на троне – одновременно древняя и юная, как и подобает настоящему божеству. Она не посещает школу, не знает ценности денег и роскошных подарков, которые почитатели кладут к ее ногам. Сам король ежегодно ищет ее благословения. Это продолжается, пока у девочки не наступят первые месячные либо не появится иной сигнал, что богиня покинула ее тело. Тогда она становится обычной девушкой, а священнослужители ищут новую Кумари. Юные претендентки должны соответствовать ряду важных требований – к примеру, их гороскоп не должен конфликтовать с королевским гороскопом. А в качестве финального испытания девочка должна пройти мимо череды зарезанных животных, не выказав ни малейшего страха.
Конечно, бывшую богиню не бросают на произвол судьбы, она становится обеспеченным человеком и может получить хорошее образование, но не так-то просто превратиться из бога в человека. Недаром среди непальцев бытует мнение, что брак с бывшей Кумари никогда не бывает счастливым.
Странности начинают бросаться в глаза, как только заходишь в кафе. На его стенах сочетается несочетаемое – к примеру, французские комиксы с огромным изображением злобного Байраба. Брови чудовища похожи на брежневские, изо рта высовываются две змеи. В то же время Байраб прекрасно уживается с чудесной репродукцией Обри Бердсли, занимающей соседнюю стену. Именно в этом весь дух «Кумари’с» - заведения, где соседствуют друг с другом чудаки разных стран, мировоззрений и возраста. Чудаки во всех смыслах этого слова – от самого плохого до самого лучшего.
Столики перед кафе обычно занимает компания босоногих хиппи – европейских интеллектуалов в рваных лохмотьях и дорогих очках от Гуччи. Они играют на гитаре Боба Дилана и Пинк Флойд или ведут долгие разговоры обо всем на свете. Кумар вокруг этих столиков придает названию кафе иной смысл.
Внутри, за уютным окошком, может оказаться кто угодно. Здесь разминается перед концертом знаменитый флейтист из Индии и отдыхает усталый путешественник, только что вернувшийся из похода. Зычно смеется пухлощекая голландка и смакует часами кружку чая одинокий странник.
Я сижу у окна в кафе «Кумари`с» и неспешно ужинаю. Долгие недели пронеслись, как один миг. За это время я сильно изменился, как внутренне, так и внешне. Раньше местные жители дружно принимали меня за поляка, а теперь – за немца. Что ж, всегда есть, к чему стремиться.
Шел последний день и последний ужин моего непальского путешествия. Завтра я надолго покину эту замечательную кафешку, где все хорошо кроме блюда под названием “русский салат” – чудовищной фантазии на тему салата оливье с яблоками вместо мяса. А пока мне остается наслаждаться хлебом и зрелищами. В первом недостатка нет, во втором тоже. Почти каждый день я встречаю в «Кумари`с» кого-нибудь из старых друзей, вернувшихся из дальних путешествий и пережидающих на Фрик-стрит долгий муссон. Сегодня в кафе заглянул англичанин Вильям, с которым мы путешествовали вокруг Аннапурны, а потом пережидали забастовку в Похаре. Он попал в настоящую передрягу, допустив чудовищную ошибку: Вильям вступил в беседу с безумным пророком, восседающим за соседним столиком. Как и подобает сумасшедшему духовидцу, пророк имел длинную неопрятную бороду, редкие, но развевающиеся белоснежные волосы и ясно-голубые водянистые глаза. Вдобавок, он был немцем. Старик глаголил пророчества, обильно брызгая слюной. Одна его рука, жилистая и рябая, упиралась перстом чуть ли не в глаз моему другу, другая же покоилась на двух книгах – “Семь лучей света” и “Телепатия”. Минутами не переводя дыхания, он обличал беднягу Вильяма во всех смертных грехах и угрожал ему широким ассортиментом разнообразных мук, перечисление которых доставляло ему явное удовольствие. Заметив, что я даже не стараюсь сдержать улыбки, пророк переключился на меня, и вскоре я уже знал, что со дня на день сгорю в атомном пламени третьей мировой войны, а он будет глядеть на мои муки из Нирваны и ухмыляться. Во время недолгой паузы я успел вставить, что его поведение странно для великого буддиста, так как в нем сквозят страсти слишком бурные для адепта этой замечательной религии. В ответ пророк смерил меня особо презрительным взглядом и сказал:
- Как ты смеешь рассуждать о Будде, слепой нечестивец!
- Но я читал…
- Все, что ты читал о нем, написано через триста лет после его смерти! – голос пророка звенел, как набат. – Малограмотные и злонамеренные люди переврали и исказили слова Учителя. На самом деле все было совсем не так.
- Но как же Вы в таком случае можете знать, что Будда говорил на самом деле?
Пророк с жалостью посмотрел на тупицу, который не в состоянии понять столь простых вещей. Наконец, он соблаговолил ответить:
- Я лично разговаривал с Буддой. И лично разговаривал с Христом. Мне они свои учения излагали совсем по-другому!
Когда через некоторое время пророк выдохся, Вильям поведал мне, что за столиком хиппи он видел другого русского. Я удивился – не так часто встретишь в Непале одиночного путешественника из России, расплатился по счету и вышел.
Среди хиппи действительно был один новенький. Он сидел рядом с итальянским интеллектуалом, носящим греческое имя Димитрий. Новичок появился только утром, но уже выглядел полноправным членом этой компании, оживленно беседуя с лохматыми ветеранами хиповского движения. Едва прибыв в Катманду, он уже знал кучу самых дешевых и вкусных забегаловок, а также немало других мест, интересных любому бродяге. Одет он был в ярко-оранжевую куртку и штаны того же цвета, а на плече его болталась холщовая сумка, в которой помещался весь нехитрый скарб путешественника. Как выяснилось впоследствии, пару лет назад в Индии у него украли рюкзак с фотоаппаратом и прочими принадлежностями обычного туриста. Будучи философом, наш странник нимало не расстроился. Напротив, он окончательно осознал, что вещи ему не нужны, и продолжил путь налегке.
Мне он представился как Соулу. Подсев к компании хиппи, я рассмотрел его более пристально. Росту он был невысокого, коротко стрижен. Когда Соулу обращался к своим собеседникам, он всегда улыбался. Эту улыбку можно было бы счесть раздражающей, если б он пытался навязать кому-нибудь свое общество или свое мнение. Но самоутверждение и подобные ему милые глупости не были свойственны этому человеку. Он лишь поддерживал разговор и отвечал на вопросы – не слишком подробно, хотя было видно, что Соулу есть что рассказать.
Родился он в небольшом поселке под Тулой, закончил школу и тут же отправился путешествовать. Благодаря природной любознательности, отсутствие высшего образования с лихвой компенсировалось жизненным опытом, так что Соулу стал очень эрудированным человеком. Он путешествовал по востоку России, по множеству других стран, но особенно его притягивала Индия. В ней он проводил все больше времени. Конечно, иногда он возвращался в Россию, работал и зарабатывал неплохие деньги, но ветер странствий неуклонно гнал его прочь. Периоды обычной в понимании большинства жизни становились все короче, так что в последний раз он задержался в Москве лишь на пару месяцев, и было это более двух лет назад.
Соулу вела по миру одна страсть – стремление к правде. Он анализировал все – от научных достижений до религиозных доктрин, но всякую крупицу знания предпочитал проверять на собственном опыте. Так, изучая жизнь после жизни, он самостоятельно вводил себя в состояние клинической смерти посредством точно рассчитанной передозировки тяжелого наркотика. Узнав все, что ему требовалось, он оставил эти рискованные эксперименты, не приобретя ни малейшей наркотической зависимости.
С родственниками Соулу отношений не поддерживал. Несколько лет назад отец вспомнил о своем сыне и попросил поведать о своих приключениях. Но когда Соулу честно и подробно исполнил его просьбу, родитель был шокирован и пришел в неописуемый гнев. Не любящий конфликтов Соулу предпочел удалиться. Возможно, на этот раз навсегда.
- Жить – легко и смешно, - говорил он. – Каждый человек всегда знает, как правильно поступить. Но в силу ряда мнимых причин он выбирает неправильные решения. Если же всегда делать только то, что считаешь правильным, жизнь очень скоро и резко меняется к лучшему. Это так просто!
- Но что делать, если ты зашел в тупик или перед тобой два совершенно равноценных варианта развития событий?
- Это еще проще, - улыбается Соулу. – Отстранись и наблюдай за происходящим со стороны. Тогда ты заметишь, как безвыходная ситуация исправится сама собой, а остальные люди, словно послушные актеры, создадут для тебя новую возможность, на сей раз – единственно верную.
Я вспоминал свою жизнь и всякий раз убеждался, что Соулу прав. Эти два простых правила действовали четко, как закон всемирного тяготения. Главное – не идти на поводу у вечных и тупых “так заведено”, “так принято”, “каждый сверчок знай свой шесток”, а следовать внутреннему компасу, тому ветру, который несет тебя в нужном направлении, и в любом тупике отыщется потайная дверь.
Поздно вечером я простился с компанией хиппи и пошел в последнюю прогулку по городу. Муссонные дожди очистили небо от пыли, и над Катманду сверкали звезды. Несмотря на поздний час, то и дело на улицах со мной радостно здоровались друзья. Прекрасные девушки махали руками из окон кафешек, приглашая поужинать вместе с ними, бесшабашные австралийцы шли на ночную дискотеку, и я понял, что никогда в родной Москве мне не встретить столько близких по духу людей. Людей, путешествующих с легкими сумками или рюкзаками весом в двадцать килограммов по всему свету, но прежде всего – вглубь самих себя. Людей, по которым я буду скучать, пока однажды не вернусь сюда. Я твердо знаю, что даже спустя много лет тихий улыбчивый хозяин кафе, не говоря ни слова, приветливо кивнет, протянет мне по обыкновению свежую газету и пойдет готовить завтрак с неизменным свежевыжатым соком, словно я отлучался лишь на пару недель, в очередной короткий поход.
И вновь вспомнилась реакция Соулу, когда я сказал ему, что собираюсь осенью вернуться в Москву и снова несколько лет посвятить работе.
- Что ж, выбор всегда остается за тобой. Возвращайся и веди обычную жизнь… Если сможешь…
И он улыбнулся. |
Сирийские запискиВладимир Севриновский
1. Бэкпэкер и кофеман
К Москве хлюпающей походкой подбирался декабрь, когда в квартире Шанди раздался телефонный звонок.
- Привет, это Прокуратор! – бодро заверещала трубка.
- Привет, - Шанди поежился. Еще свежи были воспоминания о том, что Прокуратор вытворял в диких киргизских степях. – Куда собираетесь на Новый год?
- В Армению, - мечтательно произнес Прокуратор, и Шанди физически ощутил, как тот щурится при звуках заветного слова и поглаживает густую бороду. – Хочу, понимаете ли, проведать историческую родину.
У Прокуратора были две всепоглощающие страсти – приготовление кофе и сборы в Армению. Как в первом, так и во втором занятии для него прежде всего был важен процесс, а не результат, поэтому приготовление кофе растягивалось на долгие часы, а сборы в Армению – на десятилетия.
- Вы в зеркало на себя посмотрите, - ворчливо сказал он. – Я еще не видел человека, который бы выглядел более русским.
- Вот и неправда! – обиделся Прокуратор. – На самом деле, все наоборот. Истинные русские - чернявые, а настоящие армяне – светловолосые и голубоглазые.
- И живут они все в Прибалтике, - ехидно уточнил Шанди.
- Да ну Вас, - хрюкнула трубка. – Лучше скажите, что планируете на Новый год.
- Я нормального плана со времен Непала не видел, - ностальгически вздохнул Шанди. – А на праздники собираюсь заняться бэкпэкерством.
- Чем-чем? – удивленно воскликнула трубка.
- Бэкпэкерством! – гордо сказал Шанди. – Это похоже на туризм, только гораздо лучше!
- И в чем заключается разница между туризмом и бэкпэкерством?
- Ну… - задумался Шанди, - Во-первых, турист приезжает в страну по путевке на короткое время, а бэкпэкер может жить в ней годами.
- Но позвольте, - возразил Прокуратор. – У Вас же новогодний отпуск, должно быть, дней на десять!
- Разве это главное? - Шанди не так-то легко было смутить. – Есть различия и поважнее. Турист наслаждается приличными отелями и ресторанами, тратит кучу денег, путешествует на джипах и туристических автобусах, а бэкпэкер живет черт знает где, питается чем бог пошлет, передвигается автостопом в душных и вонючих автомобилях местных жителей и считает каждую копейку.
- Но у Вас сейчас, вроде бы, с деньгами все в порядке? – не унимался Прокуратор.
- Как же Вы не понимаете! – рассердился Шанди. – Путешествовать с кучей денег, не отказывая себе ни в чем, попросту скучно! А вот когда у тебя ничего нет кроме собственных рук и ног, а главное – головы, то поневоле ввяжешься в кучу опасных, но интересных приключений, будешь дрожать от холода, ходить в мокрых ботинках, связываться с сомнительными личностями, проклинать себя за то, что угодил в очередную авантюру – в общем, заниматься всем тем, о чем потом можно будет многие годы с удовольствием вспоминать, сидя у камина, в тепле и уюте.
- Если останешься жив, - ехидно добавил Прокуратор.
- Именно так! – воскликнул Шанди. – Бэкпэкерство – занятие не для трусов и слабаков!
- А для нищих полудурков, - хмыкнула трубка. Шанди предпочел игнорировать это замечание.
- Существует и еще одно важное различие, - добавил он. – Если туристы путешествуют огромными скучными группами, то бэкпэкер отправляется странствовать в минимальной компании, чтобы в отсутствие соотечественников глубже погрузиться в чуждую культуру. Я вот, к примеру, вообще путешествую теперь только один.
- Неудивительно, - сказал Прокуратор. – Мало найдется желающих проводить время подобным образом. Что до меня, так я предпочитаю сервис и комфорт. Или хотя бы гарантированное место в палатке и четкий маршрут.
- Каждому - свое, - философски ответствовал Шанди.
- А кому-то еще и чужое, - добавил Прокуратор. – Ну ладненько, я, пожалуй, пойду готовиться к поездке в Армению… Кстати, а куда Вы, собственно, собираетесь?
- В Сирию, - ответил Шанди.
На другом конце линии воцарилось гробовое молчание. Даже было слышно, как закипает вода в кофейнике.
- Вы что, заснули? – сердито спросил Шанди, сытый по горло разговором с адептом скучного цивильного отдыха.
- Нет, Вы правда едете в Сирию? – новые нотки в голосе Прокуратора заставили Шанди насторожиться.
- Да, а что?
- Дикий Вы человек! – взревел Прокуратор. – Ведь Сирия – единственное место на Земле, где варят знаменитый кофе Кахве Мурра!
- А что это?
- Кахве Мурра, да будет Вам известно, отличается тем, что его приготовление занимает несколько дней!
- Он что, такой вкусный?
- Конечно же, нет! – воскликнул Прокуратор голосом вудуистского шамана. – Кахве Мурра – страшно горький и опасный для здоровья. Если выпить целую чашку этого напитка, запросто можно умереть в страшных мучениях.
- Зачем же Вам так нужен его рецепт? – опасливо спросил Шанди.
- Кахве Мурра подают в виде тоненькой пленки, которую надо слизывать. После чего ты целый день будешь бодрым и свежим, словно после недельного сна.
- Интересно, - сказал Шанди без особого интереса в голосе.
- Некоторые путешественники упоминали в своих книгах, что бедуины, с которыми им удавалось подружиться, угощали их этим кофе, но рецепт они охраняют строго и свирепо. Однако я всегда мечтал когда-нибудь попробовать Кахве Мурра... Может, достанете его для меня?
- Даже не знаю, что Вам сказать… - ответил Шанди. Он отлично понимал, как можно рисковать жизнью ради истинно важных вещей – скажем, восхождения на гору или путешествия в неизведанные территории. С некоторым трудом он мог представить себя в шкуре тех, кто ищет себе неприятностей ради женщин или даже ради денег. Наконец, забавно и весело рисковать вовсе без причины. Но как можно творить безумства ради кофейной пленки? Это он решительно отказывался понять.
Судя по вздоху Прокуратора, он оценил готовность Шанди пуститься на поиски кофе абсолютно правильно.
- Послушайте, Шанди, - после минутной паузы сказал он. – Возьмите-ка меня с собой.
На этот раз пришел черед Шанди озадаченно замолчать.
- Но Вы же собирались в Армению? – наконец, выдавил из себя он.
- Армения подождет, - твердо сказал Прокуратор.
Шанди призадумался. Перспектива поездки по Сирии с Прокуратором была настолько безумной, что даже начинала ему нравиться.
- А Вы готовы путешествовать автостопом? – спросил он.
- Готов, - вздохнула трубка.
- Готовы жить в жалких лачугах и развалинах?
- Что мне еще остается…
- Готовы питаться корешками и древесной корой?
- А сами-то Вы готовы? – съехидничал Прокуратор, прекрасно знавший слабость Шанди к изысканной восточной кухне.
- Там видно будет, - рассмеялся Шанди. – Что ж, тогда поехали. Пока я не передумал.
2. Монастырь в Маалюле
- Ля нукуд, денег нет, - печально говорил Шанди, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку. Это было сложно, поскольку зубы отбивали чечетку от холода. – Сами мы не местные, прибыли из далекой России…
Водитель автобуса понимающе улыбнулся, достал бумажку и что-то написал.
- Сколько? – ужаснулся Шанди. – Грабеж! Ля нукуд, тебе говорят!
Водитель пожал плечами, улыбнулся еще шире и нажал на газ. Шанди и Прокуратор грустно проводили глазами раздолбанный драндулет.
- Надо было соглашаться, - вздохнул Прокуратор, кутаясь в тоненький свитер. – Замерзнем ведь…
- Нам, бэкпэкерам, не страшны жара и морозы! – воскликнул Шанди, тщетно пытаясь придать голосу веселую уверенность. – Они только закаляют наш дух!
- Эдак скоро кроме духа от нас ничего не останется, - проворчал Прокуратор.
Смеркалось. Ветер угрюмо завывал над пустыней, поднимая фонтаны бледного песка. Уютный монастырь Саидная, из которого пару часов назад вышли наши путешественники, протягивал свои кресты к небу. Прокуратор крепко зажмурил глаза и постарался вызвать образ монастырской иконы, столь милой его сердцу. На ней с привычной величественностью гарцевал на коне святой Георгий, готовящийся к истреблению редкой рептилии, которую не встретишь и в Красной книге. За его спиной, примостившись на самом крупе коня, сидел арапчонок, сжимающий в руках любовно выписанный художником длинноносый кофейник. Вся икона была выдержана в темных сочных цветах и, казалось, источала священный для Прокуратора аромат вожделенного напитка. В экстазе, близком к религиозному, Прокуратор застыл в храме, приковывая почтительные взгляды монахинь, перед божественным портретом святого кофемана. Ибо юный араб, несомненно, был святым. Пусть у него не было нимба, что с того! Он обладал другим несомненным признаком избранности – прекрасным далли, необходимым для готовки вожделенного Кахве Мурра – такого атрибута не удостаивался даже сам Саваоф! Зоркий глаз Прокуратора впитывал мельчайшие детали картины. Несомненно, в левом углу изображен мангал для далли. А что за непонятное устройство едва прописано справа? Он застыл в секундном недоумении, но затем едва не рассмеялся над собственной глупостью. Конечно же, это – обыкновенный циркулярный ростер с ручным приводом для обжарки кофе! Аллилуйя, арабика! Осанна тебе, божественный черный напиток! Тщетно змей-искуситель соблазняет нас сахаром, а лентяйка-Ева сыпет в огромную кружку презренный Нескафе. Белоснежный конь святого Георгия ржет, встав на дыбы, его ноздри раздуваются, с шумом втягивая горьковатый запах. Кофейное древо познания благоухает чудным ароматом, но его плоды не для вас. Скрипит древняя меленка, дробя мученикам-зернам их шоколадные кости, святые мощи сочатся драгоценным миром, но нет! Не миро, а мурра изливает на нас свою тонкую благодать – то ли лекарство, то ли яд, тонкая пленка между раем и адом, которую вкусите – и станете как боги…
- Наверное, Вы правы, - прервал идиллические мысли голос Шанди. Прокуратор очнулся и понял, что последние слова он сказал вслух. – Адам действительно вкусил не яблоко, а кофе. Потому, одурманенный кофеином, и начал суетиться почем зря. За это бог его и наказал. Представляете – кругом травка, благодать, музыка Боба Марли играет, а эти ребята вместо того, чтобы отдыхать и расслабляться, суетиться вздумали. Возвращается бог из командировки, думает – сейчас отдохну, потолкую по душам с образом своим и подобием, а также с образом и подобием собственного ребра, и что он видит – горемыки сидят бледные, унылые, а вдобавок фиговые листики напялили. Причем насчет причинных мест легенды, конечно, врут. Ева наверняка из листочка дурацкую шляпку сделала, а Адам – казенный галстук. Ну как таких не прогнать. Вскричал бог – мол, дурни вы оба, раньше как сыр в масле катались, а теперь стали как один из нас. Видите – вон, ангел тачку со звездами тащит, корячится. Другой – небо пылесосит. Третий, идиот, меня подсидеть вздумал. Можно подумать, топ-менеджерам живется хорошо. Зачем вам, спрашивается, такой коленкор был нужен? А теперь уж поздно. Проваливайте, у меня карьеристов и лизоблюдов своих пруд пруди. И прогнал Адама и Еву. А все из-за кофе. Зачем, спрашивается, они на него польстились? Ведь вокруг и мак растет, и…
- Постыдились бы, уважаемый, - прервал его монолог Прокуратор. – Все-таки в легендарном месте находимся, самом что ни есть божественном. Единственном, где до сих пор “Отче наш” читают на арамейском, в точности как это делал Иисус на Нагорной проповеди…
- Иисус был нормальным братушкой, мы бы с ним поладили – не унимался Шанди. – Хотя мне, честно говоря, больше по душе Будда. Вот уж кто кофе в жизни не употреблял. Спокойствие, расслабленность, а главное – никакой суеты. Если вдуматься, суета – самый страшный смертный грех, все неприятности – от нее. Никуда не торопись – и всюду успеешь. Медленно, отрешенно… Эй! Стой! Голосуй, голосуй скорее, пока не ушла!
И Шанди с остервенением понесся следом за автомашиной, которую едва не пропустил, увлекшись длительными рассуждениями.
Пролетев по дороге еще метров двадцать, автомобиль величаво затормозил. Он оказался шикарным Ауди А8 с поскрипывающими кожаными креслами и двумя телеэкранами, вмонтированными в спинки передних сидений. Импозантный седой араб приветливо открыл дверь и на безупречном английском пригласил путников садиться.
Когда машина остановилась около монастыря, солнце почти село. Вершина скалы, на которой угнездился храм, багровела в лучах заходящего солнца, и уже почти не видна была знаменитая расселина – узкий извилистый проход сквозь горную гряду там, где она, согласно преданию, расступилась перед святой Феклой, чтобы беглянка смогла укрыться от погони.
Петляя по извилистым улочкам Маалюли, наши путешественники добрались до стен монастыря уже в потемках.
- А монастырь-то – женский, - печально протянул Прокуратор. – Того и гляди, выгонят, а гостиницу здесь так просто не найдешь. Как ночевать будем?
- В трудах праведных, но приятных! – пророчески ухмыльнулся Шанди. – Вперед, и да поможет нам святая Фекла!
К их превеликому изумлению, первая встречная монашка, оглядев растрепанных путешественников, без лишних церемоний поинтересовалась, собираются ли они осмотреть монастырь или сразу пойдут кушать, а затем почивать. Даже богохульник Шанди был восхищен таким гостеприимством и проницательностью. Быстро обежав по каменным ступеням основные достопримечательности, странники были введены в просторный холл, уставленный широкими столами. Тут же из противоположной двери выпорхнула стайка монашек, которые расселись по скамейкам, кидая на гостей любопытные взгляды. Как по волшебству, на столе появились закуски, сыр и мясо, что привело Прокуратора в изумление – по его расчетам, еще не завершился рождественский пост. Впрочем, сами монашки скоромное не ели, приберегая деликатесы для дорогих гостей. Любопытный Прокуратор тут же спросил, по какому календарю нынче разрешено есть мясо, чем страшно смутил невест Христовых, которые принялись извиняться и даже сделали попытку унести скоромную пищу. Однако недобрый взгляд Шанди, выразительно поигрывающего ножом и вилкой, придал Прокуратору находчивости, и он быстро убедил монашек, что ничего страшного в этом нет, поскольку путникам пост соблюдать необязательно. Неторопливо и плотно насытившись за приятной беседой, довольные странники были отведены двумя монашками в гостевое отделение по длинному коридору, заканчивающемуся могучими каменными складками. Как видно, и коридор, и комнаты были выбиты прямо в скале, окружающей монастырь.
- Спасибо, девчонки, за доброту и ласку, - растроганно воскликнул Шанди, плюхаясь на кровать так, что пружины заскрипели.
Девчонки улыбнулись и дружно закивали. Шанди с Прокуратором многозначительно переглянулись.
- И если вы не против, красавицы, мы с Прокуратором готовы вас хорошенько отблагодарить. Отработать, так сказать, кров и пищу в ночную смену.
Монашки заулыбались еще шире, и наши герои поняли: этой ночью им спать не придется…
Прошло четыре часа. Шанди и Прокуратор, потные и обессилевшие, плашмя лежали на своих кроватях, не в силах шевельнуться от усталости.
- Нелегкое это дело – отрабатывать ночлег у монашек, - наконец, сказал Прокуратор, у которого сил не хватало даже на то, чтоб заснуть.
- Я, кажется, склеил сегодня не меньше сотни, - простонал Шанди.
- А я, должно быть, и того более, - отозвался Прокуратор. – Ох, сейчас помру…
Над скалой, в глубине которой лежали наши путешественники, занимался рассвет. Нежные лучи солнца поглаживали верхушки скал, а самые отважные из них проникали в змеистую расселину, по которой бежала святая Фекла, освещая многочисленные надписи, львиная доля которых была на русском языке. Но в белоснежной келье Шанди и Прокуратора царила кромешная тьма, в которой даже самый зоркий человек не смог бы различить плоды их трудов – огромную стопку маленьких картонных икон святой Феклы, вклеенных в пластиковые чехольчики при помощи здоровенного ламинатора.
Когда путешественники проснулись, монашки встретили их будто старых друзей. Одна, самая резвая невеста Христова на вопрос Шанди о том, куда надо отнести ламинатор, тут же бросилась готовить для него лимонад, перепутав эти два слова: желание гостя – закон! И двое странников радовались вместе с ними, с удовольствием помогая по хозяйству. Апофеозом веселья стала просьба настоятельницы отнести с нижнего этажа кухни на верхний по узкой винтовой лестнице машину для приготовления теста. Древний агрегат, как выяснилось, весил не менее центнера, так что нашим друзьям пришлось изрядно покорячиться, поднимая его со ступеньки на ступеньку и следя, чтобы громоздкая груда металла не улетела вниз, увлекая за собой новоявленных грузчиков. Увидев, сколь многотрудным является это, вне всяких сомнений, богоугодное занятие, настоятельница сделала рукой знак, и тут же машину и путешественников облепила стайка молоденьких хохочущих монашек. Одни из них направляли агрегат, другие помогали его толкать, третьи отважно страховали сверху. С такой задорной помощью работать было гораздо веселее, и лестница была преодолена за несколько минут. Потом жизнерадостные монашки гуляли с путешественниками по монастырю, показывая старинные иконы и декорации для представлений, которые они устраивали для местных детей – нехитрые, но сделанные с душой и с любовью.
Как ни хотелось друзьям пожить еще пару дней в гостеприимном монастыре, надо было спешить. Прощаясь, Шанди в избытке чувств даже сравнил Маалюлю с буддистскими монастырями Непала. В устах бэкпэкера это был великий комплимент. К счастью, монашки его не поняли.
- Стоило поехать в исламскую страну, чтобы убедиться в том, что и христианство может быть отличной религией! - вздохнул Шанди, покидая скалы Маалюли.
И снова стояли они на пыльной дороге. Пекло солнце, дул ветер, но путешественники твердо знали, что рано или поздно им повезет.
3. Крак де Шевалье
Рюкзаки весело подпрыгивали в кузове за спиной, а Шанди и Прокуратор удобно разместились на передних сиденьях огромного грузовика вместе с двумя братьями-близнецами.
- Я – водитель, - вещал один из них. – А мой брат – военный.
- Военный? – Шанди с чудовищным акцентом постарался воспроизвести незнакомое арабское слово, одновременно судорожно листая словарь.
- Военный! – басовито подтвердил брат.
- Тра-та-та-та! – вскинул он воображаемый автомат. – Понятно? Тра-та-та-та! Мы (он приобнял брата) и евреи (тут Шанди слегка побледнел). Тра-та-та-та друг друга. Понятно?
- Яснее ясного! – ответствовал Прокуратор.
- Евреи – враги, Советский Союз – друг! – провозгласил военный. – Россия – тоже друг, но хуже, чем Советский Союз.
- Почему? – полюбопытствовал Шанди.
- Советский Союз давал Сирии много оружия. Но затем пришел Горбачев. Он все испортил. Горбачев – еврей!
- Да не еврей он! – рассмеялся Прокуратор, представив старину Горби в ермолке и лапсердаке.
- Еврей, еврей, - со знанием дела подтвердил слова брата водитель. – Только скрытый.
- А кем вы работаете в России? – сменил тему военный.
- Я – юрист, а Шанди – финансист, - ответил Прокуратор.
- И сколько зарабатываете?
Шанди на пару секунд задумался, прикидывая, какая минимальная зарплата автоматически превращает в глазах близнецов любого человека в еврея. Прокуратор отреагировал быстрее:
- Простите, не могли бы вы повторить? Мы не поняли вопрос.
- Сколько вы зарабатываете? Деньги, работа!
- Ах, деньги! Москва – дорогой город, Сирия гораздо дешевле.
- А зарабатываете вы сколько?
- Да, зарабатываемся до потемнения в глазах, - вздохнул Прокуратор. - Я к концу рабочего дня на убийства и изнасилования просто смотреть не могу. Остается лишь отодвинуть все в сторону и посвятить часок прекрасному. Хищениям государственного имущества, например. Иначе совсем с ума сойти можно.
На этот раз последние следы понимания покинули лица братьев. Да и Шанди смотрел на Прокуратора довольно озадаченно.
При расставании братья радушно приглашали путешественников погостить у них в Алеппо, но Шанди с Прокуратором должны были спешить. Впереди их ждал знаменитый Крак де Шевалье – крупнейшая цитадель крестоносцев на Святой Земле.
Крак был построен на месте старой курдской крепости в XII веке, и сотню лет считался неприступным. Его не мог взять даже великий Саладин, хотя ему удалось пленить кастеляна. Когда арабы привели страдальца к замку и приказали ему отдать распоряжение, чтобы открыли ворота, он по-арабски сказал, что ему было велено, а затем по-французски крикнул, чтобы стояли до последнего, подтвердив тем самым преимущество знающего иностранные языки над незнающими и оставшись в глазах арабов – послушным предателем, а в глазах рыцарей – отважным героем. По иронии судьбы, ныне и сама крепость названа на смеси французского с арабским: “Крак” по-арабски означает “Замок”, а французское слово Шевалье переводится как “Рыцарь”. Так и стоит европейский Рыцарский Замок в арабской стране, горделиво возвышаясь над окружающими деревеньками – величественный, могучий, но медленно разрушающийся, тогда как кругом продолжает бурлить вечная жизнь.
Пробираясь по огромным темным конюшням, в которые решетчатые люки далеко вверху пропускали лишь крохотные лучики света, любуясь полустертыми барельефами в церкви и петляя по узким ходам и лесенкам, друзья не могли сдержать удивления. В этом замке восхищали даже сортиры – огромные, сводчатые. Как предположил Прокуратор, столь солидный нужник наверняка был спроектирован для конных рыцарей, не желающих спешиваться для бренных дел. Два часа пролетели незаметно, стремительно приближалось время закрытия замка для посетителей.
- Не кажется ли Вам, уважаемый, что ночью эта крепость производит еще более грандиозное впечатление? – церемонно обратился Прокуратор к Шанди.
Тот внимательно посмотрел в хитрые глаза спутника и рассмеялся:
- Гениальнейшая идея, сударь!
Решив подкрепиться перед ночью, обещавшей множество приключений, путешественники зашли в небольшой ресторанчик, приютившийся в углу крепости. Там к ним примкнул молодой австралийский бэкпэкер с говорящим именем Бред. С восторгом поддержав идею Прокуратора, он отправился ко входу в замок, чтобы незаметно взять свои вещи из помещения охраны и вернуться. Погуляв еще немного, Шанди с Прокуратором спрятались в одном из многочисленных укромных уголков замка, где даже в полдень царила кромешная тьма.
На Крак стремительно наваливалась южная ночь. Узкие полоски света, видимые из убежища путешественников, вытягивались и таяли. Голоса немногочисленных туристов смолкли, а вскоре раздались гортанные крики охранников, призывающие покинуть замок. Вероятно, кто-то из них заподозрил неладное, поскольку вопли продолжались долго и настойчиво, иногда шум шагов раздавался настолько близко, что Прокуратор и Шанди старались задержать дыхание, дабы их не услышали. Но, наконец, охранники сдались. На замок одновременно опустились полная темнота и тишина, лишь меланхолично шуршал редкий дождь.
Сперва путешественники долго блуждали по внутреннему замку, тщетно разыскивая выход во внешнее кольцо укреплений. Задача оказалась непростой – благодаря стараниям древних зодчих, центральную крепость нелегко было взять, даже захватив наружные рубежи твердыни. В этом семьсот с лишним лет назад убедился султан Бейбарс. Воспользовавшись тем, что в результате ослабления позиций крестоносцев на Святой земле гарнизон замка съежился с четырех тысяч человек до нескольких десятков, он занял стены крепости и понял, что в ловушке оказались не только окруженные рыцари, но и он сам. Располагая колодцами и обширными запасами еды, крестоносцы могли выдержать долгую осаду, тогда как прямой штурм замка был чреват колоссальными потерями. При этом рыцарям, разумеется, была уготована героическая смерть, что их вряд ли особенно вдохновляло. Мученичество – слишком высокая цена, а потому тот, кому надо всего лишь сохранить лицо, вправе рассчитывать на скидку. Рассудив таким образом, хитрый султан повелел изготовить и передать осажденным фальшивое письмо от графа Триполи с приказом сдать крепость. Разумеется, рыцари с радостью приняли сей документ за чистую монету и покинули свое негостеприимное убежище, а Бейбарс, как и подобает средневековому джентльмену, беспрепятственно дал им уйти и занял опустевшую крепость.
Плутая по лабиринтам узких лазов и оскальзываясь на влажных камнях, путешественники неожиданно заметили одинокий луч фонарика. Это Бред, повторив путь султана Бейбарса, сумел найти вход в центральную крепость, и теперь обшаривал окрестности в поисках новых знакомых. Он уже начал подозревать, что его бессовестно обманули и обрекли на одинокую ночевку в компании унылых призраков, когда из мрака перед ним вынырнули бородатые рожи бэкпэкеров. Судя по выражению лица Бреда, он запоздало сообразил, что компания призраков, пожалуй, ничуть не хуже и уж, во всяком случае, безопасней, но отступать было поздно. До поздней ночи гогочущая компания носилась по подземельям, мокла под дождем и любовалась яркими булавками звезд на бархатной подушке неба с самого высокого бастиона, официально закрытого для посещения.
Проснувшись рано утром, Бред и Шанди с удивлением обнаружили, что Прокуратор исчез. Наскоро свернув спальники, они покинули свое ночное убежище. Снаружи висел вязкий туман, похожий на промокшую вату. Серые стены крепости тонули в белесых хлопьях, а дождь, казалось, не падал с неба, а самозарождался из воздуха и влажных мшистых камней, нависавших над путешественниками. Замок окутала тишина, будто весь человеческий мир с его теплыми жилыми домами и дорогами исчез, отгороженный непроницаемой туманной стеной, и теперь внутри крепости действуют совершенно иные законы, гораздо более древние, чем человек.
Внезапно чуть слышный шорох заставил странников вздрогнуть и обменяться настороженными взглядами. Не успели они убедить себя, что стали жертвами массовой слуховой галлюцинации, как шорох повторился. Теперь он был ближе и явственней. То, что случилось после, заставило путешественников окаменеть на месте, и даже крики ужаса застряли в их глотках, не в силах вырваться наружу.
Сквозь завесу тумана к ним приближалось Нечто. Оно явно не было человеком – по крайней мере, теперь не было. Мертвенно-бледный покров скрывал очертания его фигуры, угадывающиеся в просветах тумана. Ни живой розоватости человеческого тела, ни серых косм звериной шкуры – одна страшная, тоскливая белизна. Причудливо извиваясь и издавая странные звуки, Нечто медленно, но неумолимо надвигалось. Должно быть, погибший рыцарь, чьи кости странники потревожили в ночи, поднялся, чтобы вновь, как и сотни лет назад, дать отпор непрошенным гостям. Или же вождь сарацинов, проклятый за свою жестокость и осужденный на вечное скитание, готовился покарать неверных, которые дерзнули посетить его усыпальницу в неурочное время. Вжавшись спинами в сырую стену, Бред и Шанди с ужасом смотрели, как чудовище медленно, словно во сне, проявляется среди клочьев белесой дымки. Вот мелькнул кусок серой материи, болтающейся на его нижних конечностях (Мумия! – сверкнула ужасная мысль). Резкое нечеловеческое движение – и в тумане сверкнул широко раскрытый безумный глаз, а вслед за ним и волна густой мокрой шерсти, покрывавшей морду монстра. Все ближе и ближе, и некуда бежать, и не от кого ждать спасения. Шаг, еще один, и…
- Уфф, ну и тропинки здесь! Раз десять чуть не упал! Наконец-то я вас нашел! – бодро воскликнул Прокуратор. Его борода слиплась в редкие пряди, по которым бежали струйки воды. Был он облачен в старую выцветшую терморубашку и грязно-серые подштанники, которые придавали его фигуре странный и нелепый вид. – Что молчите, будто привидение увидели? Пойдемте-ка одеваться и собираться…
Двумя часами позже арабский повар с официантом отпирали двери ресторанчика. Они не спешили – крепость только готовилась к открытию, и первые туристы ожидались нескоро. Не успела дверь отвориться, как из тумана вынырнули три взлохмаченные фигуры в мокрых куртках. Не обращая внимания на удивление повара, они молча прошли в сухой и теплый зал, швырнули на пол рюкзаки, уселись на удобные стулья, и только тогда один из них сказал, смешно коверкая арабские слова:
- Еды. Разной. И побольше.
Во время завтрака Прокуратор поймал себя на мысли о том, что за всю ночь между товарищами ни разу не возникло языкового барьера – английский австралийца Бреда всегда был удивительно ясен.
- Он же не член британского королевского дома, а австралиец, потомок каторжников – зачем ему употреблять сложные лексические конструкции? – предположил Шанди.
Такой ответ не удовлетворил Прокуратора, и он адресовал свой вопрос непосредственно носителю языка Уайльда и Шоу.
- Понимаете, я же бэкпэкер и не первый раз путешествую по странам третьего мира. Если мы, европейцы, - продолжал уроженец Зеленого континента, - станем говорить с вами без упрощений, тем же языком, на котором общаемся между собой, вы нас просто не будете понимать…
4. Южная Пальмира
- Бросьте жертву в пасть Ваала,
Киньте мученицу львам,
Отомстит всевышний вам!
Пустые скамьи древнего амфитеатра с каменным спокойствием внимали Прокуратору, который, гордо подбоченясь, декламировал на сцене стихи. Ветер завывал в развалинах, обтесывал костлявые пальцы башен, в которых покоился прах знатных семей Пальмиры, а неподалеку чернели неровные стены огромного храма Ваала. Шанди долго пытался через них перелезть, пока его попытки не прервало появление бедуина, тащившего по вымершему городу дюжину тощих лошадей, привязанных к нему веревками, точно воздушные шарики.
Путешественники прибыли в Пальмиру рано утром, простившись на трассе с восторженным Бредом, который продолжил свой путь через Иорданию в Египет. Водитель чахлого автобуса упорно отказывался понимать их арабский, когда Шанди и Прокуратор требовали от него сдачу. Языковые проблемы помешали ему и привезти их к нужной гостинице, которую он, разумеется, “перепутал” с той, где хозяин был сговорчивее. Выскочив из автобуса, водитель бросился получать бакшиш за новых постояльцев, но здесь его ждало жестокое разочарование: стоило владельцу гостиницы выдать свое знание английского языка, как разгневанный Прокуратор тут же потребовал от него перевести водителю требование о сдаче. Получив деньги, они покинули незадачливых предпринимателей и, без труда отыскав нужную гостиницу, направились к древним руинам.
На зыбкой границе между утлым живым и могучим мертвым городами, точно стражи, стояли продавцы фиников. Миновав их, друзья уже несколько часов слонялись по широким улицам, ведущим из ниоткуда в никуда, вдоль которых гордо возвышались колонны, портики которых давно превратились в пыль. Под ногами лежали камни, еще хранившие следы надписей на исчезнувшем языке. Основанный Соломоном, разрушенный Навуходоносором и Траяном, служивший столицей честолюбивой царице Зенобии, мечтавшей о господстве над Римом и в итоге проведенной по Риму в золотых цепях, древний город медленно сливался с песком окружавшей его пустыни. Когда-то величественные здания превратились в странные фантомы, казалось, ежеминутно готовые окончательно истаять в раскаленном воздухе. Такой же странной была история возвышения и падения этого города, еще в 266 году бывшего столицей Ближнего Востока, а уже в 272 году повергнутого в прах.
Но простая прогулка по руинам была явно недостаточна для путешественников. Прокуратор предложил хитроумный план, каким образом можно было узнать о городе гораздо больше, а если повезет, то и выведать у окрестных бедуинов рецепт Кахве Мурра.
Еще до отъезда он разузнал, что в Пальмире живет пара русскоязычных врачей, славящаяся своим гостеприимством – женщина из России и ее муж, обучавшийся в Москве. Как можно познакомиться с врачом? Разумеется, заболев. Здесь Прокуратору не пришлось даже притворяться – после дамасских излишеств он уже несколько дней мучался расстройством желудка.
Врач нашелся на удивление легко. Первый встречный араб в ответ на слова “Руси табиб” широко заулыбался и указал направление. Напустив на себя возможно более больной вид и на всякий случай жалобно покряхтывая, Прокуратор и Шанди вошли в приемную и скромно сели в самом конце небольшой очереди страждущих. Потянулись томительные минуты. Друзья зябко поеживались, ощущая на себе удивленные взгляды посетителей. Даже охранник ерзал на своем стуле, буравя их маленькими черными глазками. Очевидно, им было в новинку, что туристы тоже могут болеть, да еще и обращаться за помощью к пальмирским врачам. Шушуканье, точно шелест опавших листьев, носилось вокруг путешественников, заставляя их недоуменно пожимать плечами. Мысленно кляня чудаковатость местных жителей, отважные бэкпэкеры с трудом дождались своей очереди, бодрой трусцой вбежали в кабинет…
…и замерли у входа с вытянутыми лицами – это был кабинет гинеколога.
Единственным человеком, который не только не смутился, но даже не удивился, была врач. Уже через несколько минут довольный Прокуратор глотал непонятные пилюли из коробочки, разрисованной арабской вязью, а доктор Наташа рассказывала о своей жизни в Сирии. Вскоре к веселой компании присоединился и ее муж доктор Муавия – высокий красивый араб с умными глазами и орлиным носом. Они познакомились в Москве, когда учились в медицинском институте. Вместе уехали в Сирию, на родину Муавии, вместе обустроились в Пальмире, где Муавия отбывал что-то вроде альтернативной военной службы.
Вскоре друзья убедились, что слухи о гостеприимстве этой пары были отнюдь не преувеличены. Доктор Муавия лихо промчал путешественников по улицам старой и новой Пальмиры, мимо торговцев финиками и одинокого мальчика, продающего гашиш. Стремительной походкой он влетел впереди них в храм Ваала, коротко крикнув билетеру: “Это – мои друзья!”. По-видимому, статус друга Муавии приравнивался к абонементу на посещение всех достопримечательностей древнего города. Впрочем, у доктора были веские причины чувствовать себя в старинных руинах как дома – он родился на территории храма Ваала, рядом с самим святилищем. Несколько десятков лет назад, когда о туризме здесь никто и не думал, к заброшенному храму лепились маленькие хижины. Среди них была и хижина деда Муавии. Там он жил, равнодушный к славе древних царств, в самом прямом смысле попирая ногами их обломки. Даже теперь археологам удалось отвоевать лишь маленький клочок древнего города (При этом, разумеется, переправив большую часть найденных сокровищ в европейские музеи). Шины шуршат по древней дороге, и перед друзьями встают все новые и новые руины. Осколки камней хрустят под ногами. Вот один откатился в сторону – и на его обратной стороне открылось лицо, недовольно глядящее на пришельцев белесыми глазницами. Отверстые входы в древние захоронения лишь слегка защищены ржавыми решетками, а рядом с ними зияют провалы, ведущие неизвестно куда…
Вдоволь насладившись гостеприимством пары эскулапов, путешественники решили разделиться – доктор Муавия пообещал Прокуратору отвезти его к бедуинам, которые умеют готовить некий древний и странный кофе, отчего глазки рыцаря юриспруденции стали масляными, а рот моментально растянулся от уха до уха. Шанди же решил продолжить свой путь до Алеппо, и вскоре был подобран на дороге военным автобусом. Поудобнее устроившись на краешке кресла, хитрый еврей всю дорогу вел задушевные беседы с толпой вооруженных воинов Аллаха, и когда поездка подошла к концу, расстались они словно лучшие друзья. Только после тяжелых душевных колебаний Шанди отказался от заманчивой перспективы вписаться в местную казарму – ему так и не удалось перебороть прочно впечатанную в подсознание уверенность, что в любую казарму попасть гораздо легче, чем из нее выбраться ранее, чем через два года.
В это время Прокуратор был посажен Муавией на странное транспортное средство, более всего походившее на плод незаконной любви инвалидной коляски и швейной машинки. Невзирая на свой странный вид, чудовищный мутант, рыча и кашляя, бодро месил своими кривыми колесами песок, унося любителя кофе все дальше от цивилизации вглубь Аль-Джазирской пустыни, к стану бедуинов, пьющих верблюжью кровь и не знающих ни слова ни на одном языке, кроме арабского. Скорчившись на ветхом сиденье, Прокуратор со злобой вспоминал Шанди, обозвавшего его перед водителем бедуинской тачанки кофейным маньяком, после чего тот сразу отшатнулся, и впредь общался с Прокуратором с большой опаской, а вот его спутнику, напротив, широко улыбался и несколько раз довольно похабно подмигнул. Шанди не знал, что местные жители словом “маниак” называют активных гомосексуалистов…
Пока Прокуратор выведывал тайны жителей песков, Шанди посетил взбалмошный алеппский рынок, пестрящий надписями на русском языке, среди которых неизменно выделялось слово из трех букв – ЦУМ, украшавшее даже самые жалкие лавчонки. В одной из них ему удалось купить мыло зейтун, которое вручную готовится из лаврового и оливкового масла в течение двух месяцев, а затем несколько лет выдерживается, как хорошее вино. Каждый брусок был снабжен печатью мастера. Запасшись древним мылом, путешественник решил не останавливаться на достигнутом и сходить в древнюю баню.
Каменный круглый хаммам с тысячелетней историей открывался широким залом, по краям которого располагались небольшие столики. Там счастливые и расслабленные сирийцы отдыхали после парилки. Пройдя через помещение для массажа, Шанди увидел множество комнаток, из которых, словно из бурлящих котлов, валил пар, отчего ему мигом припомнилась страшная детская сказка о доверчивом царе, которого коварная красавица уговорила нырнуть для омоложения в чан с кипятком. Когда же тот сварился, лже-геронтолог забрала вместе с любовником все царство. Отогнав малоприятные мысли, бэкпэкер разбежался и с размаху ухнул в молочную белизну клубящегося пара. Выскочил он оттуда уже с совершенно другим видением сказки: если старого царя, ведущего нездоровый сидячий образ жизни, подобное испытание могло убить, то добрый молодец, напротив, чувствовал себя после баньки словно заново родившимся. Впитавшийся в тело пар увлекал его ввысь, словно воздушный шарик. Светлые мысли, очищенные от грязи и пота, мирно клубились, а лицо само собой расплывалось в широкой улыбке. Слегка пошатываясь, он направился к выходу, но по дороге наткнулся на могучего араба-массажиста и понял, что испытания только начинаются. Еще через несколько секунд он с испугом осознал, что возникшее после парилки ощущение гибкости всех конечностей – отнюдь не иллюзия. Его сплетали, расплетали и завязывали десятком морских узлов. Весело похрустывали косточки. Шанди прикрыл глаза. Было так хорошо, что ему казалось – после всех пыток душа, наконец, отделилась от тела и, получив удостоверение великомученика, прямиком полетела в сады Аллаха. Не хватало только райских обитательниц, и Шанди, сладко вздохнув, вспомнил любимые лермонтовские строки:
А он, мятежный, просит гурий,
Как будто в гурях есть покой!
Когда бэкпэкер вышел из хаммама, над Алеппо уже шелестел вечер. Горели огоньки на столиках уличных кафе, звездное небо царапали стены цитадели, приглушенно звучала певучая арабская речь, и мир казался невыразимо прекрасным.
Глубокой ночью в его номер ворвался взлохмаченный Прокуратор. Включил свет, и тут же увидел поджарого рыжего таракана.
- Что это? – брезгливо спросил он.
- Прусак, - сонно ответил Шанди, не без усилий приоткрыв один глаз.
- А что он здесь делает?
- Должно быть, живет, - пробормотал путешественник, переворачиваясь на другой бок. Таракан оценивающе посмотрел на людей, тряхнул усами и не спеша, с чувством собственного достоинства, удалился.
- Если здесь живет таракан, то почему тут живете Вы? – не унимался Прокуратор.
- Номер-то двухместный! – резонно пояснил Шанди.
- Но мы же с Вами – небедные люди, сударь!
- Не в деньгах счастье истинного бэкпэкера, господин Прокуратор! А запланированная роскошь – его враг!
- Это в Вас, уважаемый, говорит восторг неофита, - заключил Прокуратор. – Вот попутешествуете еще годик-другой-третий, энтузиазм пройдет, и станете жить в нормальных отелях, как все.
- А также лежать, как все, целый отпуск на пляже пузом кверху, - дополнил Шанди. – Чрезмерная роскошь недостойна истинного буддиста.
- Как и чрезмерная нищета, - парировал Прокуратор.
- Вы лучше скажите, удалось ли найти Кахве Мурра? – окончательно проснулся Шанди.
- Разумеется! – приосанился Прокуратор. – Вы что, не видите, как я скачу этаким бодреньким живчиком!
- Так Вы всегда такой.
- Но сегодня – особенно. Представляете – бедуины таки поддались на мои уговоры и научили варить свой знаменитый кофе! Правда, готовится он не несколько суток, а всего лишь пару-тройку часов, и добавляют туда помимо кофе кое-какие странные травки, но эффект Кахве Мурра не спутаешь ни с чем! – и Прокуратор затрясся от приступа странного смеха.
- Впрочем, что я все о кофе, да о кофе… - доверительно сказал он, утирая слезы. - Представляете – я там видел, как мочится живой бедуин!
- А что в этом особенного? – удивился Шанди.
- Ну как Вы не понимаете! – глазки Прокуратора хитро блеснули. – Это же харам – запретное! Им религия запрещает демонстрировать область от пупка до колена при людях, так что они стараются куда-то скрыться. Но от меня не убежишь! Я все видел! Когда спрятаться негде, они садятся на корточки, прикрываясь полами галабеи. При этом даже могут вести друг с другом светскую беседу… Эх, еще бы чашечку этого замечательного кофе!
Прокуратор неловко взмахнул руками, упал на кровать и захрапел.
5. Еврейский вопрос и арабский ответ
Следующий день друзья провели в скитаниях по Алеппо. Шанди, до сих пор находящийся под впечатлением от веселых сирийских монашек, забрел в большую католическую церковь неподалеку от армянского квартала. В мастерской поскрипывали архаичные станки, изготавливавшие репродукции икон, а руководительница печатников рассказывала ему про времена изгнания армян из Турции, когда один из старых священников без устали ходил по армянскому кварталу, а после целовал свой посох, поскольку тот касался отпечатков ног великомучеников. Но теперь времена турецкого господства были позади, и армяне бойко выглядывали из своих ювелирных лавочек.
С одним из них возник небольшой спор – Шанди опрометчиво сказал, что считает Дамаск самым древним из существующих городов на земле. Его собеседник не на шутку обиделся, и гордо сказал, что древнее Алеппо города нет и быть не может, поскольку его основал сам Авраам, который доил на месте нынешней крепости свою серую корову. От слова “халеб” (дойка) и произошло название города. В таком случае, подумал Шанди, гордые жители Дамаска наверняка уверены, что их город основал сам Адам.
Визит в хаммам прошел еще веселее, чем прежде – услышав русскую речь, один из посетителей прислал путешественникам ароматный чай в арджумах – тонкостенных турецких стаканчиках, напоминающих по форме песочные часы. Будучи приглашенным разделить трапезу, он поведал путешественникам на чистом русском языке, что обучался в московском Лумумбарии, и до сих пор страдает от ностальгии по второй родине.
Распрощавшись с гостеприимным Алеппо, друзья сели на ночной дамасский поезд. Мимо проплывали места, которые они так и не успели посетить – развалины античной Еблы и странный город Хама, знаменитый гигантскими водозаборными колесами “нория”, служащими людям со времен античности и до наших дней.
В Дамаске их немедленно поглотил рынок Хамидия – огромный, крикливый и невероятно прекрасный. Сквозь мириады дырочек в черном куполе над основной торговой галереей пробивались иглы яркого света, словно Хамидия располагалась на другой планете, над которой сияют другие, неведомые созвездия. Это чувство еще более укреплялось по ту сторону купола, где обломки портиков на древних колоннах, казалось, отрицали законы физики, напоминая сны или картины Дали. Всюду шипела шаурма, водоносы разливали из огромных кувшинов чай. Ушлый продавец долго пытался впарить Шанди странную мусульманскую шапочку, расписывая тяжелый ручной труд создателей вышитых узоров, пока бэкпэкер не догадался отогнуть подкладку, за которой обнаружилась надпись “Made in China”. Но и сам он не ударил в грязь лицом – заведя с владельцем одной из многочисленных лавчонок разговор о преимуществах Ислама, ухитрился попутно выбить себе воистину божественные скидки. Прокуратор в это время мужественно торговался до последнего доллара в соседней лавке. Казалось, это двое рыцарей ведут плечом к плечу сражение с огромными полчищами басурман. При этом друзья не забывали старательно коверкать свой английский. Они знали – чем он лучше, тем выше стартовые цены.
Однажды, во время особо тяжкого сражения, Прокуратор новым взглядом посмотрел на Шанди, отчаянно торгующегося с продавцом по-арабски, и философски изрек: “Вы, евреи, всегда изучение иностранных языков начинаете с чисел”.
- Просто мы, представители семитских народов, всегда можем найти общий язык! – широко улыбнувшись, сказал Шанди, мнение которого об арабах за прошедшую неделю необычайно возросло.
- Только не говорите им, к какому именно семитскому народу Вы принадлежите, - рассудительно ответил Прокуратор.
Он мысленно призывал своих армянских предков ниспослать ему хотя бы малую часть великого навыка рыночной торговли, который они оттачивали тысячелетиями. Прокуратор знал – близится его звездный час. Сейчас или никогда он докажет, что является достойным сыном своего народа. И высшее вдохновение, наконец, снизошло на хитрого юриста.
Он сошелся в отчаянной схватке со старым, но еще могучим арабом – продавцом одежды, и битвы эта была достойна эпических героев древности. Прокуратор начал сражение с хитрого отвлекающего маневра – он попросил торговца сфотографировать его в галабее, аббии и куфии. Предвкушающий скорую прибыль продавец с удовольствием согласился. Каково же было его разочарование, когда Прокуратор, как только погасла вспышка, вежливо поблагодарил его и начал бодро снимать с себя причудливую арабскую одежду – мол, все, что было нужно, он уже получил, а покупать галабею, да еще и за такие огромные деньги, нет ни малейшего смысла – в Москве все равно такое не носят. Продавец тут же стал чуть ли не насильно натягивать галабею обратно на Прокуратора, одновременно расхваливая ее и снижая цену. Битва продолжалась с переменным успехом почти час. Наконец, Прокуратор почувствовал, что позиции его противника сильны как никогда, и ниже по цене он уже не опустится. Тогда он неторопливо отсчитал деньги и вложил их в слегка дрожащую руку торговца, который тут же расплылся в улыбке до ушей. Прокуратор понял, что соперник не ожидает подвоха и совершенно беззащитен перед финальной атакой.
- Ай, простите! – растерянно сказал путешественник. – У меня совсем не осталось денег на такси, а обменники уже закрыты…
Он проворно выхватил свои деньги у изумленного продавца и принялся вторично стягивать одежды, обещая вернуться завтра. Когда же тот выразил готовность самостоятельно обменять ему доллары, Прокуратор тоном оскорбленной невинности ответствовал, что обмен наличности с рук нелегален, и законопослушным людям такого даже не предлагают! На этом вконец оробевший торговец сломался и, скрежеща зубами, скинул еще 50 фунтов. Битва была закончена, противник разгромлен по всем фронтам.
Суровыми были испытания, выпавшие на долю многоопытных желудков наших путешественников. Утомившись классическими арабскими яствами, они лакомились изысканными сладостями и нежным сырым мясом, нашпигованным семенами, а когда им принесли на маленькой тарелочке бараний мозг, Шанди не на шутку огорчился. Мыслительный орган животного был настолько крошечным, что у бэкпэкера начисто пропал аппетит – ценитель интеллекта навеки разочаровался в овцах, о которых до тех пор он был лучшего мнения.
Во всех ресторанах, когда бэкпэкеры заказывали чай, им неизменно приносили чайники с гордо торчащими корешками от пакетиков Липтона. Когда же они, наученные печальным опытом, начали требовать простого заваренного чая, официанты растерянно пожимали плечами и приносили им изумительный ароматный напиток совершенно бесплатно.
С трудом пробившись к выходу из рынка, друзья подошли к памятнику Саладину. Великий военачальник восседал на могучем коне, а сзади, под копытами, печально сидели крестоносцы. Шанди, по своему обыкновению, изучил коня куда более тщательно, чем самого Саладина, и внезапно рассмеялся тонкой издевке скульптора. Пышный хвост жеребца был задран столь характерно, что ошибки быть не могло – он, несомненно, испражнялся прямо на рыцарей.
Потом настал черед мечетей. Великая мечеть Омейядов протягивала к небу три своих минарета, на один из которых, как верят мусульмане, в судный день в сопровождении двух ангелов должен опуститься пророк Иисус, сын Марии. Во всем облике исполинского здания, блеске внутреннего двора и прозрачном зеленом свете внутренних помещений, где покоится одна из дюжины известных голов Иоанна Крестителя, притихшие путешественники чувствовали дыхание живого времени – безумного, обманчивого, страшного и смешного, вечного и мимолетного, того самого, за которым и стоит приезжать в древнейшие города мира. Здесь когда-то Тимур возводил пирамиду из отрубленных голов, здесь в грандиозный исламский храм превратилась церковь Иоанна Крестителя, которая до того была храмом Юпитера, а еще раньше – святилищем арамейского бога Хаддадя. Они никуда не ушли, эти грозные боги. Это место принадлежало им всем. Навсегда.
Отдохнуть от величия Омейядов путешественникам удалось в мечети леди Рукыя – дочери имама Хусейна и внучки имама Али. Эта новая мечеть, построенная в честь четырехлетней девочки, умершей от ужаса, когда ей показали отрубленную голову отца, была удивительно светлой и доброй. Все в ней должно было радовать ребенка, получившего при жизни так мало счастья. Тысячи паломников приносят сюда игрушки и конфеты, а своды мечети сверкают, точно драгоценными камнями, мириадами крошечных разноцветных зеркал, так что на губах сама собой возникает светлая детская улыбка…
Вечером слегка огорченный Шанди ввалился в номер, где уже отдыхал Прокуратор, подсчитывавший свои потери после рыцарских подвигов на ристалищах дамасских рынков.
- Преставляете, уважаемый, - горестно воскликнул Шанди, - Я целый час бродил по еврейскому кварталу Дамаска, и мне не удалось обнаружить ни одного еврея! Ну не могли же они все отсюда исчезнуть! Как Вы думаете, куда они могли подеваться?
Прокуратор смерил взлохмаченного Шанди взглядом и коротко сказал:
- Посмотрите на себя, сударь!
Макушка путешественника была увенчана исламской шапочкой, а на свитере поперек пуза извивалась надпись арабской вязью: “Нет бога кроме Аллаха и Магомет – пророк его”.
- Ничего не понимаю, - развел он руками. – Как сквозь землю провалились!
Разговорчивый турок-таксист высадил путешественников чуть выше места убийства Авеля - на смотровой площадке неподалеку от вершины поднимавшейся над городом горы Касьюн. На древний Дамаск медленно опускался вечер. В бледно-розовый цвет окрашивались величественные мечети и стеклянные глыбы современных зданий. Даже они в полумраке казались причудливыми и древними. На улицах зажигались огни, всюду кипела жизнь – точно так же, как тысячи лет назад. И когда тени окончательно сделали творения новых и древних обитателей Дамаска неотличимыми друг от друга, на город, точно волны, накатились голоса муэдзинов…
Прошло два года. Зима, бодро взявшая разбег в начале ноября, внезапно передумала и отошла в сторонку, дожидаясь, когда слезливая осень, наконец, сама уступит ей место.
- Привет, уважаемый! - голос Прокуратора за прошедшее время стал бодрей и басовитей, но его по-прежнему невозможно было ни с кем спутать. Он поднаторел в бэкпэкерстве и уже успел сводить большую группу раздолбаев на Ближний Восток, куда его до сих пор неудержимо влекла тяга к бедуинскому кофе.
- ЗдорОво! – обрадовался Шанди. – Куда на этот Новый Год путь держите?
- В Иран, - промурлыкала трубка. – Говорят, его скоро американцы бомбить будут, вот я и спешу посмотреть страну, пока она еще цела.
- Дело хорошее, - одобрительно ответил Шанди. Он тоже разделял распространенное мнение, что самые приятные для путешественника страны мира, по странному совпадению, категорически не рекомендованы госдепартаментом США для посещения американскими гражданами.
- Не желаете ли присоединиться?
- Желаю, - вздохнул бэкпэкер. – Но, увы, не могу. У меня другие планы.
- Другие планы – тоже хорошо! – жизнерадостно гаркнула трубка. – И где Вы планируете справлять Новый год, если не секрет?
- В Финляндии, - сказал Шанди и почему-то покраснел.
Прокуратор не без труда справился с удивлением и тихо спросил:
- Что случилось?
- Ничего серьезного, - ответил Шанди, обводя глазами полки открытого шкафа. Там, где еще несколько месяцев назад в беспорядке валялись рваные носки, нынче были аккуратно сложены женские кофточки и блузки. Он вспомнил, как самая розовая из этих кофточек нежно поглаживала его пушистым ворсом, а ласковый голос шептал об уютном деревянном коттедже в заснеженном финском лесу, гудящем камине и распростертой на полу звериной шкуре, по которой пляшут отблески пламени…
- Так, пустяки, - добавил он. – Всего пять дней…
- Как знаете, - с сомнением отозвалась трубка, - А потом-то что делать будете?
- Потом, - ухмыльнулся Шанди, - три часа в Москве на сборы – и в Узбекистан, в одиночный поход. Оттуда пересеку границу с Таджикистаном, уйду в горы. Давно мечтал посмотреть Памир! На юг, на восток, в старую добрую Азию. Нагуляюсь по горам и пустыням как следует, а там и до джунглей недалеко…
Ему показалось, что он услышал вздох облегчения на другом конце линии.
- Удачи нам в наших походах! – радостно воскликнул он.
- Прорвемся! - бодро подтвердил Прокуратор. |
МАДРИД ИЛИ ТАМ, ГДЕ ЛУНА, – СОЛНЦЕНадежда Середина
Легла на траву. Подложила рюкзак под голову. Хорошо. От травы – свежесть утренняя, от земли – сила богатырская, от неба – свет бесконечно чистый и ясный. Ночной автобус из Барселоны в Мадрид укачал.
И когда открыла глаза – поняла, что спала. Спала по-настоящему. Десять минут? Час? В парке, под самой красивой пальмой Мадрида время остановилось.
На прекрасном, чистом, ухоженном газоне улыбающиеся люди, небо над головой светлое и чистое и радостная бодрость. Куда делась усталость?!
Вышла в центре. Из метро – в город. На станции, которая самая красивая, которую мне указала девушка.
...И вот я в мадридском треугольнике. Налево, направо и наискосок идут три дороги-улицы. Не квадрат, а треугольник начала улиц. Здесь другое измерение, углы острее.
Пошла навстречу восходящему мадридскому солнцу и пропала в этой красоте. Музей под открытым небом! Сколок другого мира, не славянского, не советского.
Мотоциклы-козлики рогатые и велосипеды-ослики ушастые на привязи цепной уткнулись в тротуары. А по тротуарам ножки в босоножках… Мужчин много. Больше, чем босоножек.
Европейцев в России ещё не так много, и они, выделяясь, запоминаются. Здесь – все европейцы. Русская я одна.
Русские интердевочки думают, что всякий итальянец или испанец – неподражаем. А он просто из другого мира, нам незнакомого. Здесь каждый – иностранец. А я одна.
Гоняюсь за автобусом-миражом. Устала. Тур-авторус проезжает мимо. Зашла в кафе. Хочу пить. Говорю бармену по-английски. Бармен испанец-патриот, говорит только по-испански. Если он не даст пить, я умру тут у стойки с десятками напитков. По-английски говорит один из посетителей – Игнасио. Игнасио переводит. Приносят апельсиновый сок со льдом. Жар переходит в кусочки льда и растворяется. Хорошо. Сок со льдом – это правило. Если ты хочешь безо льда, то надо об этом предупредить бармена сразу. Тают льдинки, тают. Легкая музыка витает. Игнасио улыбается. Я из России. Он улыбается, оплачивает апельсиновый сок. Говорю спасибо. Он тронут моим «спасибо». Я в Мадриде могу быть только один день. О! Где ваш отель? В Барселоне. О!
Вышли. Идем, говорим по-английски. Ловим тур-автобус.
Набила себе шишку – шла за Игнасио и смотрела на мелькнувший тур-автобус. Стукнулась о вывеску головой.
Игнасио останавливает веселый солнечный туристический автобус, объясняет гиду, где мне выйти. Я хочу видеть только самые красивые места в Мадриде. Я поднимаюсь на ступеньку, на вторую… И оглядываюсь. Игнасио пишет что-то. А автобус стоит, не трогается. Игнасио протягивает лист бумаги. Лист в моей руке. Автобус стоит. Игнасио улыбается. Автобус медленно проплывает мимо кафе, где тают кусочки льда в апельсиновом соке. Игнасио машет рукой.
На открытом верхнем этаже тур-автобуса – желтые аккуратные кепочки японцев.
Читаю листочек. На листочке – цифры. Номер телефона? О! Игнасио! Тебя уже не видно из окна. Где ты, Игнасио!?
Обалдела от улиц. Кружится голова от восторга! Готика! Ошалела от красоты, как от любви. Кто не был в Мадриде, тот не поверит.
Сижу на открытом верхнем этаже автобуса, пробую шишку. Шишка на шишке… Голова стала больше.
Эта езда под раскаленным небом что-то перетопила во мне. Я не желаю расставаться с этой красотой.
А вот и королевский дворец. Выхожу. Выходят японцы в желтых кепочках.
Ходила с японцами за их гидом. И понимала. Это Мадрид. Здесь понятно всё: и испанский, и английский, и французский, и итальянский, и японский… Только русский никто не знает… Увы! У русских интеллигентов денег нет. У меня тоже денег нет. Эти песеты, франки, доллары – просто фишки, которые дали мне, чтобы сыграть один раз. Я играю. Мне их не жалко: ни доллары, ни франки, ни песеты…
Как красив рельеф гор из мансарды королевской! Какая неповторимая волна линии!
Короли тысячелетиями глядели на этот рельеф гор…
Этот вид для королей!
Простому человеку здесь можно затеряться или исчезнуть.
– Я хочу экскурсию с русской группой, – говорю по-английски.
– Русских групп нет.
– Почему?
– Нет туристов из России.
– Нет? А я? – Я вообще у вас проездом. Земля – транзит! Но разве это скажешь на испанском или на английском. Катя могла говорить на другом языке только очень понятные и простые вещи. – Русский язык самый богатый язык в мире…
– Это очень мало. Очень мало.
– Я – это мало. Понимаю. Спасибо.
И с каким-то участливым пониманием испанка глядит на меня, на русскую.
Что вам удобнее: быть рабом в своей стране или свободным на западе? Ах! Говорят, и на Западе – мнимая свобода. Но мне хорошо, мне хорошо здесь и сейчас.
Шоколадная комната. Величественность и красота. Величественное без красоты уродует природу и человека. Здесь величественное не подавляет. Гобелены черешневые.
Вспомнился Петродворец… Петроград. Ленинград. Когда Сенатская площадь – это был Санкт-Петербург.… Революция разрушила и дворцы, и хижины. Неблагополучная история. Как остановить разрушение!? Здесь и сейчас царь царствует. Ничто не разрушается. Здесь красота вечна, как горы Пиренеи или Средиземное море.
Кто они? Испанцы, которые вернули себе короля… Которые живут в городе-лабиринте, городе-улье из старых шоколадно-кофейных сот готики. Какая продуманная красота архитектуры!
Я не могу и не хочу отсюда никуда уходить.
Это не истерика, это прочувствованная красота. Это желание жить в красоте. Это мечта.
Здесь все красиво. Все! И люди. И город. И деревья. И дома. И солнце другое. Оно белое. Без пятен и без оттенков желтизны.
Японцы из музея выходят в одинаковых зеленых и желтых сандалиях.
Мадридский двор с бронзово-пепельными львами, рыкающими водопроводным водопадом. А там, у нас – Сенатская площадь со шпилем в холодном небе Санкт-Петербурга. Идея вытянулась в Александрийский шпиль. Холодный шпиль в холодном небе. Как скромны деревца возле Сенатской площади, а перед Мадридским двором – оазис.
Шумит о гранит вода.
Солнце отражается от гравия, от гранитных банкеток, от фасадов монаршего дворца.
В небе растаяли и иссохли последние два прозрачных облачка.
Шумит мадридский водопад из трубы под ногами пепельного льва.
Веера пальм, шоколадность магнолий, плакучесть платанов. На бархатной зеленой лужайке парочка – Он и Она. Целуются бесстрастно. Он и она. Смотришь и ничего не чувствуешь. Если целуются в России, всех это будоражит, тревожит, обижает… Волнует. Все возмущаются.
Целуются лежа. Он на траве, она на нём. Нет. Перекатились. Девушка на зеленом бархате живых стебельков травы.
Обнимаются. Как дети без стыдливости. Сумасшедшая свобода! Так естественно на траве им, что нет в этом ни неловкости, ни стыда.
От солнца пепельно-суржевые львы то ли смеются, то ли просто открыли рты подышать. Жарко.
Листья магнолии, как свечи, блестят и светятся, края побурели, запеклись на солнце. И по стволу их стекает восковая смоль. А в Москве – весна. Начало июня.
Любовники на траве… Перед монаршим дворцом. Полисмен притормозил свой лимузин, игриво-строгим голосом окликнул парня. Медленно едет.
Оглянулись на полисмена, на машину. Отстранились друг от друга, но с травы не встали. Голос из машины повторился. Машина остановилась. Девушка приподнялась и села. Опять голос. Парень нехотя поднимается и встает из тени.
Все улыбаются: и полисмены, и парочка, и просто прохожие-туристы. Солнце заглянуло в зеркало машины и уехало. Тень под пальмой осталась.
Небо пепельно-голубое, с накипью по краям горизонта. Блестящий, светящийся поток каскадом падает с домов на гравий.
А солнце в Мадриде улыбается? Да! И солнце тут улыбается.
Мужчина прячется в тени стриженной под бочонок туи. В тени горячего гранита – девушка опустила ноги в бассейн. Итальянка?
Вода мерцает и дрожит от света солнца. И выгорает, как лампадное масло.
Итальянка опустила изящные тонкие ступни ног, цвета шоколада, в мерцающую лампадную воду. Нос и лоб её тают и становятся тоньше и темнее и слегка выпятились вперед.
Листья магнолий шоколадно-глянцевые, сладко пахнет испанское лето.
Солнце не в небе – в каждом отражении: в гранитном накале, в стволах чинар, в листьях магнолий. Все живое отражает солнце. Отражает прохладная гладь воды. Отражает листва, зелено-глянцевая.
Бабочка белая, как все под солнцем. Белое-белое платьице на девочке.
– No peso…
Девочки смотрят в воду. Поднимают юбочки и идут. Черноножки, белоножки. Ищут в прохладной воде счастливые монеты удачи.
– No peso, – шоколадные ноги сверкали от капель воды.
Не забыть кинуть песету. Я ухожу, ухожу, ухожу… А хочется остаться. Вспомнился вечер в Москве. Старик в тусклом свете вечера. Он преследует меня, как тень. Но здесь тень спасительна. Здесь другое солнце: свет падает с высоты, а не светит сбоку. И другая тень. Не ползет по земле, не стелется, а ложится прямо к ногам.
Где тень? Пальма… Как тонка тень от её разлапистых веток.
Я ложусь на траву. Я закрываю глаза. А в глазах белое солнце Мадрида.
Нет. Мне ничего не жаль. Ни прошлого, ни будущего. Есть только это солнце настоящего. Мне и себя не жаль.
Под белым солнцем листья дают другую тень. Спасительную. Тень, в которой можно отдохнуть. Тень, которая не омрачает. Тень, как отдых. Тень, которая оберегает… Он оберегает меня? Он любит? Как ни странно, но мне порой было хорошо с ним. Зачем он хочет, чтобы я любила его? Любить – значит страдать? Охотник ищет дичь. Нашел? Если охотник отпустит выслеженного зверя – это не охотник. Он всхлипывает, когда часто дышит. Зачем я думаю о нём? Он – это вчера. То, что было – это уже не моё. Это ушло на Суд Божий. Надо отдохнуть от вчерашнего.
Я кинула три монетки, когда три девочки ушли. Мне хочется увидеть всплеск улыбки, когда они найдут.
Мадридское солнце ослепляет улыбкой, усыпляет, расслабляет.
Прибежала девочка в синем с белыми горошками платьице. Взглянула. Вспорхнула. Убежала тонкими детскими босоножками. Унеслось облачком синее платьице. Белые-белые горошки словно рассыпались.
Найдут? Или не найдут? Три монеты по пять песет. Если найдут сейчас. При мне. Я еще приеду в Мадрид.
Девочка шла, шла, шла… Остановилась. Взглянула на меня. И! Я спугнула её, как она спугнула селезня в черной шапочке из перьев, с зеленым шарфиком пуховым. Селезень крутит черной шапочкой, ловко ловит хлеб, распушив шарфик. Девочки стали кидать птице кукурузные палочки. Прямо в бассейн, как в корытце. Улетел селезень? Улетел от крошек. Испугался. Почему? Он всхлипывал, как ребенок. Старик-ребенок. Его жалко. Жалость убивает любовь? Он пользуется шприцем один раз в день. Жестокость соблазна. Жажда обладания. Яд в золотом перстне. Яд в шприце.
Они опять пришли. Маленькие испанские искательницы. Белые горошки на синем. Они ищут монеты, которые бросают туристы, чтобы вернуться. Мокрые и холодные песеты ложатся в ладони девочек.
– О! А! Эй!
Я хочу, чтобы они нашли мои монеты. И я вернусь…
Шишка на шишке. Даже мадридское солнце смеется! Голова моя, голова… Одна шишка из Москвы, другая из Мадрида. Какая больше?
Вы были в Мадриде на улице, по которой поднимается солнце?
Что вы видели? Солнце или город?
Белое солнце рождает волшебную красоту. Сказку. От красоты тоже может быть шок. Красота города! Готика! Сказки тысячи и одной ночи. |
Записки о КритеДарья Данилова
Подруге Лене, чей «Китайский дневник»
спровоцировал мой греческий
Внуково – Ираклион
У пилота юный, немного удивленный голос:
«Говорит командир корабля. Меня зовут Максим. На всем протяжении полета ожидается ясное небо, временами легкая болталочка…»
Мужчина слева от нас громко нервно захохотал. Удивительное это явление: смех от страха. Одна эмоция приходит на помощь другой.
Ваня впервые в самолете. Отрывается от иллюминатора и смотрит на нас. Глаза – как два иллюминатора. Хочет что-то сказать, но не находит слов, поднимает палец и снова отворачивается.
Муж достал свой любимый «наладонник». У него там азартная игра в шарики и целая библиотека, большей частью фантастическая. Миры на ладони!
В автобусе из Ираклиона в Ретимно
Дорога пустая, причудливо змеится в горах. Гладкий европейский асфальт. В автобусе играет медитативная греческая музыка, и кажется, будто автобус не едет, а исполняет завораживающий неспешный танец с поворотами.
Природа похожа на крымскую, но немного суше. Дома двухэтажные, с плоскими крышами. Греки красят их в белый цвет и старательно убирают цветами, словно невест. Кроме белого любят насыщенные оттенки синего и грязно-розового. У отелей рядками стоят молодые пальмы похожие на большие ананасы.
Проезжаем горную деревушку. Старые дома, почти вросшие в пейзаж. В старину на Крите жили искусные каменщики. Я постепенно начинаю пьянеть от этих черепичных крыш, живописной кладки, стертых ступеней, пучков травы между камнями, низких заборчиков внутренних дворов, дородных кадок с цветами…
На пляже
Спасатель на вышке от нечего делать пьет молочные коктейли стакан за стаканом. Говорит по телефону, хохочет. В потоке греческих слов мелькает одно международное: «тарам-тарам-парам, topless, тарам-парам-тарам topless…».
Говорю мужу: не держись за матрац, ты не даешь нам с Ваней отплыть от берега!
Муж серьезно, афористично: «Я - ваше грузило, без меня вас начнет швырять по волнам». - Изрек и устремился за моим уплывающим резиновым шлепанцем.
Море теплое, без медуз. Изредка мелкая рыбешка развлечения ради вылетает из-под камня и кусает за ноги. Не больно, но очень нервно.
В гостинице
Критяне оставляют впечатление душевного здоровья. Вежливы без подобострастия, ничего не навязывают, у женщин очень гордая осанка. Живут, а не планируют жить. Судя по кофейням греки созерцатели. И, похоже, большие патриоты: скажешь слово по-гречески – сияют.
Спасибо - "эвхарист'о". Как евхаристия. Пожалуйста - "паракал'о" . Как пара колонн (или калош).
Эти люди кажутся очень спокойными, но гид предупредил нас, что за спокойствием скрывается горный темперамент. На деревенских свадьбах состязаются в стрельбе из ружей и пистолетов. Молодежь тренируется на дорожных знаках. В самых далеких деревнях сохранились пережитки вендетты. В старину вендетта выглядела примерно так: достигнув 18 лет парень обязан был украсть овцу у соседа. Доказать, что он уже взрослый мужчина. Если сосед поймает парня на месте преступления, он имеет право его убить. Видимо, чтобы доказать овце, что он ею дорожит. Отец убитого парня убивает убийцу. И пошло-поехало. Семья живописца Эль Греко, спасаясь от вендетты, была вынуждена уехать из родного города.
Ночью
Комаров в Греции мало, а те, что встречаются, очень терпеливы и музыкальны. Один пропел целую арию над ухом, прежде чем решился укусить.
Наши так не стараются, попищат немного, присядут, примолкнут и готово. Я где-то читала, что у комаров кусаются и пьют кровь только самки, самцы поступают осторожнее - питаются цветочным нектаром. Начало статьи я даже выписала себе в блокнот: "Комары являются периодически нападающими свободными кровососами. Взрослые комары — стройные насекомые с вытянутым телом, маленькой головой и длинными ногами".
Веселые немцы
Три дня назад приехала пожилая чета немцев с очень подвижным внуком. Мальчик то и дело норовит поскользнуться, уколоться кактусом, уплыть туда, где глубоко. Дедушка и бабушка по очереди отводят внука в сторонку и вполголоса, собрав воедино весь запас нордического спокойствия, объясняют ему, что им хочется отдохнуть, выпить кофе, почитать на шезлонге. Сегодня утром они все трое в спасательных кругах играют в надувной мяч в бассейне. Кто в кого попадет. Дедушка и бабушка объединились. С возгласами и мстительным наслаждением лупят мячом по внучку, метят в лоб. Мальчик хохочет, пытается спастись вплавь. На азартно раскрасневшихся лицах стариков легко читается: «Вот тебе за кактус! Вот тебе за наш беспокойный отпуск! Вот тебе, вот тебе!»
Латинская дискотека под открытым небом
Томадой и диджеем выступает полноватый круглолицый спасатель: оглушительно свистит в свисток. Сгоняет отдыхающих поближе к бару. Итальянские дети где-то раздобыли еще свистки. Свист заглушает музыку и сбивает танцующих с ритма. Веселее всех пляшет старичок-грек, который по утрам чистит бассейн и поливает цветы. Он понемногу говорит на разных языках. Обожает женщин с детьми и через последних располагает к себе первых. Вчера угостил детей мороженым за свой счет. Я спросила его по-английски, не день ли у него рождения.
«У меня день рождения наступает каждый раз, когда вижу детей».
Очень греческий ответ. Кажется, греки до сих пор, как в старину, любят не просто сказать, но Сказать!
Вот какой комплимент одна дама услышала однажды в Афинах.
Сидит в сквере, слушает живую музыку. Подсаживается грек и говорит по-английски.
- Нравится музыка?
- Нравится.
- Прекрасная, правда?
- Правда.
- Да. Это прекрасная музыка. Но Вы прекраснее этой музыки!!!
В баре у бассейна
Познакомились с женщиной из Питера. Ей около сорока, снабженец большой компании. Мечтает продать свою квартиру «на Ваське» (Васильевском острове) и купить домик в Греции. Мне трудно воображается, как можно расстаться с «Васькой». Оказалось, можно: «Холодно, фрукты привозные. А в Греции есть, чем дышать, есть, чем питаться… Вы знаете, что греки живут дольше всех в Европе? А я – такой человек. Азартный»
При этом азартный человек и приблизительно не говорит ни на одном иностранном языке. Даже язык ее жестов официант разобрал с трудом. Что же она будет здесь делать?
Дышать и питаться, наверное, до ста лет.
Экскурсия в женский монастырь Agia Irini
Взяли брошюрку в экскурсионном бюро. Греческий русский немного похож на китайский русский:
«Наш небольшой открытый поезд едет через оливковые рощи с блестящими представлениями. Вы вдыхаете интенсивные травяные запахи. Идеально, чтобы обладать пейзажем. Много трав повсеместно, дикое вино. Agia Irini – это один из старых монастырей на о.Крит. Семь монахинь живут там и красят изображения и создают руку ткавший гобелен, который может быть куплен. Вы освежаете себя в крошечной tavernа или просто удаляете процветающие травы и цветы. Путешественники нуждаются в хороших ботинках».
«Удалять цветы» напоминает рекламу депилятора. Бедные цветы.
Храмы на Крите небольшие, аскетичные и живописные, особенно в деревушках. В городах чаще попадаются реконструкции. Многое в свое время разрушили завоеватели турки, многое завоеватели венецианцы пытались переделать «под себя».
Монастырь святой Ирины изначально был мужским, но после разорения в 1889 его восстановили монашки, и он превратился в женский. В Греции и сегодня дефицит монахов. Монахинь пока хватает. Феминистически настроенные люди сделают вывод, что мужчинам тут живется лучше, чем женщинам. На это отвечу, что о женщинах тоже заботятся: когда греческая церковь перешла на григорианский календарь, женщин стали пускать в храмы без платков. В монастырях посетителям уже не выдают юбок.
Брожу по храму, смотрю на людей и чувствую, как во мне просыпается архаистка. Мне кажется, что почти голая курортница на фоне старинных росписей – это в некотором роде стилистический конфуз.
Вечером
Читаю Гаспарова, «Занимательную Грецию»: «В Аркадии в одном храме чтили сразу троих Гер: Геру-девицу, Геру-царицу и Геру-вдовицу. Когда аркадянам говорили: «Не может Гера быть сразу и девицей и вдовицей, они отвечали: «Не знаем, но так чтили ее наши предки».
Похоже на Богородицу. Дева и мать одновременно. Удивительно, до чего все в мире перекликается.
В таверне
Молодой виноград, свисающий с потолка. Мучительные запахи хорошей еды и мягких греческих специй. Английская речь за соседним столиком. Приятно ее слышать, вспоминается студенчество и иностранные ухажеры. Сейчас я могла бы жить на Аляске. Какой ужас. В английском есть одна неприятная гастрономическая фраза: «I am full» (наелся). Ее любил говорить после обеда мой ухажер, и это рождало в воображении неромантичные, сугубо бытовые картинки: телешоу, разговоры о налогах, остывшие куски пиццы.
I am full. Я полон.
Хозяин таверны не сразу нас отпустил, угостил Ваню арбузом, а нас двумя маленькими рюмочками раки. Приманка для русских, наверное. Встал у бара и поглядывает на нас. Мне на жаре пить не хотелось, но выпила залпом, не закусывая, чтобы не разочаровывать. Позже нам рассказали, что у греков просто принято выпивать по наперстку раки после обеда. Чему-то там способствует.
У моря
Шторм. Сидим на берегу. С соседкой Асей вылепили тираннозавра
из песка и камней. Редкую женщину не тянет к чудовищу.
Вечером
Читаю Гаспарова, главу про софистов. Многие беды Греции начались не без влияния этих «специалистов по мудрости». Один Алкивиад чего стоил. Не все софисты предатели, конечно, но предатели всегда немного «софисты», - думаю я, засыпая.
Мрачные мысли имеют причину. У меня сгорели плечи, руки и нос. Носа особенно жаль.
У моря
Гречанка зовет на берег купающегося сына: «Ихтиандрос! Ихтиандрос!»
Ваня, от полноты чувств распевает в море смешным басом песни из мульфильмов: «А нюх, как у собааки, а глаз как у орла, о yeah!» Услышав o, yah, проплывающая мимо английская старушка, оборачивается и одобрительно улыбается.
У бассейна
На бортике, свесив ноги в воду, дама в шляпе читает книгу «Озеро скорби»…
Шезлонгов у бассейна не хватает на всех. По утрам жаворонки разных стран выходят из номеров и гуськом по росистому газону идут занимать места, раскладывая на них свои полотенца, очки, крема от загара.
С моих сгоревших рук уже начала сползать кожа. Нос приобрел розовато-пятнистый окрас.
Кносский дворец
Муж ездил на экскурсию в Кносский дворец. Ему рассказали, что в минойскую эпоху на Крите был рай. Водопровод, матриархат, никаких войн, сплошная торговля. Царица занималась политикой, царь – экономикой. У царицы был настоящий душ. У царя – трон. Рассматриваю картинку со знаменитыми нерасшифрованными минойскими письменами: "Тут и птичка, и ложка, и рогатина, и рыбка, человечек, ветка какого-то растения, бутылка, что-то похожее на вилку, опять рыбина, опять птица…» Муж предположил, что это царское меню.
По дороге в пещеру Зевса
Жуткий серпантин. На склонах гор сухая трава, тимьян, огромные кусты цветущего олеандра, ульи. Худенькие козы карабкаются по скалам, галька и песок летят из-под копыт на дорогу. Всем страшно и хочется разговаривать.
В автобусе позади нас семья из Архангельска. Жена смотрит в окно и сочувствует Греции: «И как только греки в такую жару работают? Бедные деревья, как же они растут в такой пустыне? Погляди, какие тощие козы! Что же они тут едят, несчастные козочки!» Муж покашливает и молчит. На его коленях булькает литровая бутылка «Метаксы».
Слева громко говорят по-украински. Оживленно обсуждают новость о том, что Патриарх Константинопольский взял под крылышко новую украинскую православную церковь, отделившуюся от русской. Сократ слушал внутренний голос, замирая даже среди беседы. Мне тоже захотелось прислушаться к внутреннему голосу. Что-то он скажет о Патриархе? Но он промолчал. Голос подал Ваня.
- Мама я устал ехать.
Пещера Зевса
50 метров глубиной. Блаженная прохлада. Гладкие каменные наросты, сталактиты и сталагмиты - все похоже на внутренние органы. Что-то подобное, наверное, видел Иона во чреве кита. Гаспаров: “На Крите чтили пещеру, где вырос Зевс-младенец, и чтили могилу, где погребен Зевс-покойник. Когда критянам говорили «Но ведь Зевс бессмертен!», они отвечали: «Не умирает только тот, кто не рождается».
В отеле
В соседнем номере живет Ванин ровесник Вова. Классический почемучка. «А почему солнце всходит? А почему солнце заходит?» Глядя на Вову, я вдруг с ужасом осознаю, что наш Ваня почти не задает вопросов! Воспринимает мир как данность. Хуже того, он дает ответы... Где он их берет? Из детских песен, книжек, старых мультфильмов. У него почти не развито научное мышление, но зато отличная ассоциативная память. И цитатность. И некоторый даже постмодернистский пастиш… Это забавно, конечно. Но порой не очень: По стене ползет паук. Рядом сидит комар. Может быть, тот самый, что пел мне недавно. «Ваня, как ты думаешь, почему комар летает, а паучок не летает, а ползает?» «Патаму чта… Патаму чта… подлетает к пауку, саблю вынимает, и ему на всем скаку голову слубает!»
Ираклион-Внуково
Засыпаю в самолете, мысленно прощаюсь с Критом, и мне вспоминается женщина по имени Хрисула. В критской деревушке Марулас, во внутреннем дворе небольшого каменного дома показалась ее невысокая фигура в халате цвета розового винограда и плоских сандалиях. Волосы убраны в седой пышный хвост, в руках чашка греческого кофе. Серая кошка с разными глазами трется о ноги, выгибая спину и подрагивая хвостом. Хрисула думает о том, что рассказал ей вчера десятилетний внук Андреас, вернувшись из школы. Он сказал, что остров Крит медленно движется навстречу Африке. Это связано с какими-то подземными процессами, и через много сотен лет Крит может превратиться в Сахару. Этого еще не хватало! На острове и без того каждый день случаются землетрясения, хоть и слабые, незаметные для людей. Хрисула так часто думает об этих землетрясениях, что как будто даже начала ощущать их. Земля тихонько сдвигается под ногами, а потом возвращается на место. Хрисула никому не говорит об этом, но ей неспокойно.
Над головой загудело. Опять самолет. Вот разлетались сегодня. Лучше бы туча набежала и дождь пошел. |
Из "Итальянской тетради"Влад Васюхин
ВЕНЕЦИЯ НОМЕР 5
«Скузи, синьор, где тут у вас памятник Казанове?»
«В Венеции нет памятника Казанове, синьор…»
«Но послушайте! Я видел его открытие своими глазами, по московскому Ти-Ви, в программе «Время»! Шемякин, русский скульптор…»
«Не знаю, синьор…»
С упорством городского сумасшедшего я спрашиваю у венецианцев дорогу к бронзовому ловеласу. У меня мало времени: это мой третий приезд, не все музеи еще исхожены, а послезавтра – Новый год. Аборигены мнутся, жуют губы, разводят руками. Венецианцы по крови – бледны и задумчивы. Этна национального темперамента дремлет в них, не обдавая назойливого путешественника пеплом и паром. Говорят, в былые времена уроженцев Венеции с охотой брали в дипломаты и шпионы.
«Нет у нас Казановы… Простите… Граф Калиостро вас не устроит?» – улыбаются прохожие одними глазами, как артист Янковский. А что им еще остается…
Но я же видел, видел репортаж по ящику, и в газетах читал: мол, Церетели должен теперь умереть от зависти. Да как же так?.. Высматривая очередную жертву, вспоминаю, как в далекие дни, когда я был очень беден и очень счастлив (и то, и другое, конечно, неправда!), в Париже (восемь дней/семь ночей), дама, сидевшая в экскурсионном автобусе впереди меня, то и дело дергала мужа: «Зяма! Ну, почему нам не показывают Бастилию? Нет, ты мне объясни!..» Пришибленный столицей мира, Зяма что-то мычал в ответ. «Таки где Бастилия, Зяма?!» – снова звенело на весь салон. Вредный мальчик, я открыл путеводитель и прочитал вслух: «Бастилия была разрушена в 1789 году восставшим народом…» «Пусть хоть обломки покажут!» – вывернулась попутчица.
От Казановы, как и от Бастилии, не осталось и тени. Это я узнал, вернувшись в Москву. Изумительная шемякинская работа простояла на набережной недолго. Ее не разрушили, разумеется. Просто убрали. И то не происки Зураба Константиновича. Это была всего лишь временная экспозиция. Венеция не любит вставных зубов, даже уютно стилизованных под родную старину. Не положено.
Сверкающая, блистательная, ослепительная, светлейшая, таинственная, пышная, чарующая, романтичная, недоступная, пленительная, манящая, карнавальная, забавная, праздная, праздничная, лазурная, бирюзовая, золотая, вечная… Неописуемая.
Ободранная, обшарпанная, вонючая, болезненная, грязная, сырая, дорогущая, неуютная, неудобная, невкусная, доступная, засранная голубями, утомительная, кошмарная, разрушающаяся, вымирающая, тонущая, обреченная… Неописуемая.
Выберите любое прилагательное, подставьте к Венеции и будете правы.
Съеденный СПИДом французский драматург Бернар-Мари Кольтес в одной из своих пьес («Роберт Зукко») приводит весьма характерный диалог:
Д а м а. В Венецию? Странная идея.
З у к к о. Вы бывали в Венеции?
Д а м а. Конечно. Все бывали в Венеции.
З у к ко. Я там родился.
Д а м а. Браво. Я всегда считала, что в Венеции вообще не рождаются, только умирают.
…Кстати, никогда не задумывались: «Смерть в Венеции», «Увидеть Париж и умереть»? Почему два бесподобных, оспаривающих друг у друга славу рая для влюбленных, города так часто монтируются со словом «смерть»? А Венеция, пожалуй, ближе к гибели, чем все города планеты. Ее Бен Ладан – вода. Венеция тонет…
Марк Алданов приезжал сюда каждую Пасху, Иосиф Бродский – каждое Рождество. Понимаю, что буду смешон, дополняя этот ряд своей персоной (Гомер, Мильтон и Паниковский!), но все же позволю подать реплику. Так сложилось, что из пяти (на момент написания этих строчек в 2002 году) моих налетов на берега лагуны, четыре пришлись на 7 октября, по православному календарю – день святого Владислава Сербского, моего ангела-хранителя день. Как человек, склонный к мистике, это совпадение я счел неслучайным.
Мне, к сожалению, мало что известно о моем небесном заступнике: князь, мученик, гражданин неба. Даже житие его не могу найти: Св. Владислав – не самая популярная фигура...
Итак, октябрь какого-то там года на стыке веков: то ли самый конец девяностых, то ли самое начало нулевых. Несезон. Пляжи Лидо пусты. Но Венеция середины осени – лучшая, на мой вкус, Венеция. Еще тепло, уже не жарко, и нет летней туртолчеи, когда того и гляди, грандиозный мост Риальто обрушится под грузом собравшихся на нем зевак. Хотя все равно иноземных паломников, лихорадочно фотографирующих и фотографирующихся, скупающих маски и муранское стекло, торгующихся с гондольерами, жующих и пьющих, слишком много. Но судить строго не моги: может, это их первая Венеция.
Наша первая Венеция начинается, конечно, задолго до того, как нога опустится на ее камни, или спина откинется на кресло легендарного кафе Florian (может, именно за этим столом и сиживал, если не Оскар Уайльд, то уж Теннеси Уильямс).
Город-миф, очертаниями похожий на фантастическую рыбу, придуманный, сочиненный, возникший вопреки природе и здравому смыслу, выстроенный на сваях, раскинувшийся на 118 или около того островках, обладающий несметными сокровищами, существует в сознании независимо от реальной, увиденной вами или нет, Венеции. Той, что отмечена на географических картах, страдает от наводнений, от собственной старости, от чужого любопытства и обожания.
Писать о ней стихами или прозой после Бродского, после его «Лагуны» и «Венецианских строф», после «Набережной неисцелимых», нельзя. А не писать, если вы все же равно склонны к занятию литературой и охоте к перемене мест, невозможно тоже. Да о чем же тогда, как не о ней?! Ведь и до Бродского эту «золотую голубятню» (ахматовская метафора) воспели первостатейные пииты – и Пастернак, и Блок, и Бунин. И мой желчный прекрасный тезка Ходасевич, призывавший читателя: «Вдохни свободно запах рыбы, масла / Прогорклого и овощей лежалых…»
В общем, как замечено выше, все бывали в Венеции, а побывав, считали нужным дать человечеству отчет о поездке, поделиться впечатлениями, зачастую малоценными, зато своими.
Но, увы, именно после Бродского для рифмующих русских парней велика опасность и силен соблазн впасть в то, что Е.Евтушенко неосторожно и неостроумно обозвал «бродскоголосьем». Иосиф Александрович настолько точно и тонко передал дух города, повенчанного с морем, что думать и говорить о Венеции иначе, как его строчками, его интонацией, кажется уже невозможным. И ненужным. Ведь лучше не сформулируешь. Так, нет, все равно – пытаешься, пишешь, соперничаешь с олимпийцем. Наивный…
*
Умалишенный у Дворца дожей,
городской ли, пришлый - не в себе явно,
кричит, бормочет, что славно дожил
до финиша века, и в новое плавно
столетье скользит, как на гондоле
из канала в канал снуют японцы...
Весь перекошен - от смеха ли, боли,
трясет головой, отгоняя солнце.
Спросит, не глядя: «Откуда прибыл?
Молчи, я наслышан, что ты из Рима.
С бумагомараки какая прибыль?
А жизнь здесь неудобоварима.
Ты, как и я, человек лагуны,
ее любовник, заложник, прочая…»
В его голове сплошные лакуны -
пробелы, пропуски, многоточия.
Умалишенный у Дворца дожей
вздыхает, как узник, делясь пайкой,
остатками мозга – с тобой, прохожий,
остатками ужина – с наглой чайкой...
*
Моя последняя, прошлогодняя, пятая по счету Венеция была Венецией Бродского. Я говорил о нем со спутниками, цитировал его к месту и не к месту, а в дороге в который уж раз перечитывал «Набережную неисцелимых», хотя правильнее будет написать, как у автора – «Fondamenta degli incurabili». Автобиографическое эссе, датированное ноябрем 1989 года. Переведенное с английского. Господи, научусь ли я когда-нибудь так писать?
«Ночь была ветреной, и прежде, чем включилась сетчатка, меня охватило чувство абсолютного счастья: в ноздри ударил его всегдашний – для меня – синоним: запах мерзнущих водорослей».
Стоп. Иначе не остановлюсь.
На юбилейное свидание с Венецией у меня опять было всего-то несколько часов: ближе к вечеру быстроходный катамаран с гордым именем Prince of Venice возвращал нас в сопредельную Словению. Как потратить драгоценные часы? Конечно, прежде всего – на Сан-Марко. И по знакомым улочкам пробежаться – поздороваться, поклониться, дотронуться, насмотреться, надышаться, себя показать – прямо до моста Риальто, самого главного, самого красивого. Где-нибудь что-нибудь перекусить и выпить. Это не для желудка, а тоже для души. Поесть в Венеции – это святое, часть ритуала. Порции здесь повсюду маленькие, нечестные, официанты равнодушные, еда неаппетитная, цены кусачие, но разве русский человек откажет себе в удовольствии пожрать в Венеции?! А после – обязательно в другом месте – выпить наперсток эспрессо и рюмку граппы. Это – ежегодный джентльменский набор. А вот что же станет на этот раз новым и главным?..
Листаю глянцевый журнал. В нем – Вуди Аллен, разверстанный на несколько разворотов. Старый и носатый. Неромантичный. Невеселый. Усталый, даже опустошенный. Нездоровый. Проблемы с поджелудочной? Вместе с молодой женой-кореянкой (плоское блюдо лица, под ним – нелепое, но явно жутко дорогое, от какой-нибудь DKNY, пальто) прогуливается под неусыпном оком фотокамер. Свадебное путешествие в город любви. Счастье, замешенное на скандале, ведь новоиспеченная супруга – бывшая падчерица автора «Всего, что вы хотели знать о сексе, но стеснялись спросить».
Вот они в нарядной гондоле. Вот чешут по улочке. Позируют на фоне Моста вздохов. Вот зашли в кафе. Улыбаются преследующим их вспышкам. Почему-то мне жаль их до слез…
Мысль поехать на остров мертвых возникла еще в дороге. По правде сказать, я не люблю кладбищ. Да и на похороны с поминками хожу лишь в самых крайних случаях. Это не равнодушие. Просто хочу запомнить «упавших в эту бездну» живыми. И для себя самого считаю лучшей участью не утопающий в цветах гроб в Колонном зале и нескончаемой поток народной скорби, а тихое, незаметное исчезновение с поверхности земли. Знаю: с православной точки зрения, которой автор все же старается держаться, это страшная ересь. Но, что поделать, не хочу неутешных вдов и чад вокруг моей замороженной биологической массы...
Но Сан-Мигеле, остров мертвых, – это не просто смиренное кладбище, каких немало. Там похоронен Бродский. Правильнее сказать, перезахоронен.
…Черт голову сломит в зигзагах этих ваппаретто! Нужный мне водный трамвайчик останавливается не там, где я очутился, а на противоположной стороне канала, и чтобы туда попасть, нужно обойти дюжину зданий, пересечь полдюжины мостов и мостиков, и в итоге упереться в тупик. Как нелогичен этот город! Как нелогичен ты сам, в поисках верной артерии! А времени – в обрез.
Я заметался и не успел купить цветы. «Сан-Мигеле?» – крикнул пожилой венецианке, указывая на причалившую посудину. «Си, си, Сан-Мигеле, прэсто!». И, быстро купив билет, я прыгнул на борт. А вот цветы не успел. Досадно.
Родственников усопших и туристов в стайке пассажиров можно опознать сразу. Родственники с букетами или с горшками, туристы – с простынями карт, путеводителями. Первые печальны, вторые беззаботны: солнце, море, кораблик по волнам, памятник архитектуры, ожидающий впереди. Я, хоть и без цветов был, но почему-то чувствовал себя родственником.
«В путешествии по воде, даже на короткие расстояния, есть что-то первобытное. Что ты там, где тебе быть не положено, тебе сообщают не столько твои глаза, уши, нос, язык, пальцы, сколько ноги, которым не по себе в роли органа чувств. Вода ставит под сомнение принцип горизонтальности, особенно ночью, когда ее поверхность похожа на мостовую. Сколь бы прочна ни была замена последней – палуба – у тебя под ногами, на воде ты бдительней, чем на берегу, чувства в большей готовности». Снова – Joseph Brodsky (в переводе Григория Дашевского), «Набережная неисцелимых».
Остров мертвых обнесен высокой стеной, чтобы безжалостная Адриатика не потревожила их последний приют. Охраняют кладбище мощные кипарисы. Проходишь ворота, нет, правильнее, врата – и попадаешь в колодец средневекового двора. А впереди уже белеют могилы, и урны видны в нишах стен.
Молодой служитель вместо ответа на мой вопрос протянет небольшой отксерокопированный листок: план последнего приюта. Прямоугольник под цифрой XV и фамилия Brodsky соединены тонкой черной линией. Вам сюда. Неподалеку, оказывается, похоронен другой знаменитый поэт – Эзра Паунд. А чуть дальше, в отсеке номер XIV – могилы Стравинского и Дягилева. По дороге к Бродскому я зайду поклониться и им...
Господи, какая тишина и безмятежность…
Белый постамент – изящен и лаконичен: выбиты лишь известные всему миру имя и фамилия, на русском и на английском. Дата рождения – дата смерти. Ни эпитафий, ни цитат, ни упоминаний про Нобелевскую или какую другую премию. (Зачем? Что мертвецу странный титул «поэт-лауреат США»? А что он живым, стихов не читающим, но чтящим брэнд?) Зато есть цветы. И какие-то наивные приношения – фигурки из ракушек, стекла и пластмассы.
Все-таки он был прав, что на излете лет пренебрег своей знаменитой юношеской строчкой «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать», и выбрал себе и страну, и погост…
Здесь, собственно говоря, можно было бы поставить точку. Или многозначительное печальное многоточие. Венеция номер 5 оказалась солнечно-грустной. Так ведь я сам того пожелал… Но визит закончился странным, потрясшим меня происшествием.
А дело в том, что в моем рюкзаке томилась «Минольта» – как же в Венецию без фотоаппарата. И вот, поколебавшись, прислушавшись к внутреннему голосу, я решил попросить кого-нибудь из редких посетителей сфотографировать меня рядом с могилой Бродского. Кто знает, попаду ли я сюда вновь, а карточка на память останется. Сыну когда-нибудь покажу...
…и девушка-американка охотно выполнила мою просьбу, пару раз нажав на кнопку.
«Ох, не понравилось бы все это Иосифу Александровичу!.. Зря я затеял это фотографирование…» – мелькнуло в голове. Но дело сделано: сомневаешься – не делай, а сделал – не сомневайся. Пора было возвращаться.
«Не одобрил бы это Бродский…» – снова подумал я, выходя из кладбищенских врат, ступая под крышу остановки ваппаретто. И только я это подумал, как начался ливень. Как будто нежную небесную ткань располосовали финским ножом. Не ливень, вселенский потоп. Его ничто не предвещало. День удался прозрачный, сияющий, и вдруг – в одну минуту все смешалось. Гром, молния, сплошная стена воды.
Подошедший трамвай, словно Ноев ковчег, забрал нас. Вода обнимала его со всех сторон. И снова мне вспомнился автор «Набережной неисцелимых»: «На воде, скажем, нельзя забыться, как бывает на улице: ноги все время держат тебя и твой рассудок начеку, в равновесии, точно ты род компаса… Во всяком случае, на воде твое восприятие другого человека обостряется, словно усиленное общей – и взаимной – опасностью».
Прекратился ливень так же внезапно, как и начался. Не вполне адекватный я выскочил на Сан-Марко, скользнул ошарашенными глазами по реставрируемому фасаду Паллацо Дукале. А в виске стучало: «Это Бродский… Ну, ясное дело, Бродский! Подал знак… Не понравилось ему. Привет с того света. Не надо было фотографироваться…»
Прилетев в Москву, я рассказал об этом случае трем-четырем друзьям. Кто-то посмеялся, кто-то пожал плечами. Только одна знакомая, женщина немолодая и глубоко верующая, успокоила: дождь, говорит, это добрый знак, вода все плохое смывает. Это, говорит, хорошо, что ливень…
ПИЦЦА С ЦВЕТАМИ
«Чуть ли не самая знаменитая пиццерия в Риме. Пицца эталонного качества» – предупредил путеводитель на русском. «Legendary pizzeria!» – поддакнул путеводитель английский. Я захлопнул оба и ринулся на свидание с итальянской лепешкой...
Замечали, в путешествиях становишься другим? Не лучше и не хуже, а просто неожиданно для самого себя обрастаешь новыми привычками, интересами, реакциями. Чувства обостряются. Меняются пластика, интонации, тембр. А все потому, что в чужом монастыре невольно начинаешь следовать заповеди античного мудреца: «Живешь в Риме, веди себя как римлянин». Вот и веду, куда надо иду.
Искомая via del Governo Vecchio – улица Старого правительства (не правда ли, странноватое название? Не забыть бы разузнать на досуге его происхождение) – оказалась в двух шагах от овального блюда площади Навона с фонтаном Четырех рек. Улица, каких в Риме немало. И если б не две достопримечательности, едва ли стремились бы сюда посторонние.
Первый объект внимания – старая-престарая статуя Пасквино, почти мифического персонажа, от имени которого произошло слово «пасквиль». Ее еще называют «говорящей статуей»: уже несколько столетий этот обветшалый кусок мрамора римляне по примеру вольнодумца Пасквино несанкционированно обклеивают дацзыбао с едкими репликами в адрес власть имущих.
А объект №2 – та самая пиццерия Da Baffetto, то есть «У Баффетто», расположившаяся на первом этаже малоприметного дома с подслеповатыми окнами.
«Соло?» – строго спрашивают на входе, едва я успеваю скрипнуть дверью. «Соло…» – разводит руками одинокий странник. «Придется обождать».
Жду на улице – в тесной пиццерии барной стойки для томящихся не предусмотрено. К счастью, через минуту-другую меня уже кличут к столу. Вхожу и ахаю: да это же чистая «Мама Зоя»!.. Есть в Москве такой духан со стихийным интерьером – апофеозом китча, шикарной грузинской едой и монументальной хозяйкой в черном платье. Здесь тоже не ступала туфля дизайнера: в качестве декораций – полка с бутылками, на стенах – любительские фотки «на память» да случайно забредшие картиночки – с блошиного рынка, не иначе, какие-то пыльные футбольные вымпелы и желтые вырезки из газет, а в роли мамы Зои – папаша Баффетто собственной персоной.
Это бодрый старикан в толстых очках, в пшеничных усах и вязаной жилетке поверх байковой рубашки. Каждый вечер (утром и днем заведение закрыто) он у руля. Вот и сейчас одних гостей провожает, других встречает, подмигивает молодкам, целуется со старухами, покрикивает своей команде и лично принимает по черному допотопному телефону заказ на пару «маргарит» от некого Джованни, разговаривая с которым возбужденно размахивает руками и, перекрывая все голоса, смеется так, что дребезжат стекла...
А команда в Da Baffetto – загляденье! За кассой у входа на высоком табурете колышется знойная женщина, мечта поэта с фигурой Джины Лолобриджиды лучших времен, говорят, это хозяйская дочка. Она сосредоточена на бизнесе и возбуждена от взглядов входящих. У печи, отделенной от зала стойкой, привычно манипулируют с тестом и томатами два полуголых пиццейола. Они похожи на мелких мафиози, а тот, что моложе, украшен татуировкой и пирсингом. Заказы идут потоком, и почесать языками ребятам некогда, успевай крутись да крути в воздухе тесто. А вот официанты в красном трикотаже вальяжны и вялы, как артист Ширвиндт, разве что трубкой не попыхивают: а чего суетиться, клиент и так ломится. Время от времени они хрипло кричат то в сторону печи имена заказанных пицц, то куда-то в глубь, в невидимые кладовые, если гость вздумал вдруг дополнить трапезу салатом, козьим сыром или десертом.
«Вам что?» – «Да мне бы меню для начала…»
Меню лаконично и правит в нем, разумеется, пицца. Честная еда для бедняков. Неожиданно для самого себя я прошу то, чего никогда не пробовал – пиццу с цветами цуккини. Повелся на название – fiorri di zucchini. Как выяснится позже, на вкус – ничего особенного, зато какая музыка для слуха!..
Сижу за столом, накрытым листом тонкой оберточной бумаги, в тесноте и гаме, пью пиво, и чувствую, как до макушки наполняюсь всеобщей атмосферой невыразимого счастья. В голове – сентиментальная каша: вечный город… старый Колизей, новый круг друзей… Гоголь из Рима нам пишет письмо, как виноватый… Da Baffetto, Da Baffetto, я люблю тебя за это! Да, место явно нетуристическое, даже антитуристическое, свое и для своих, но всемирные римские каникуляры облюбовали его давно и прочно. За что? Да за эту самую атмосферу, за пиццу и вино, за щадящие цены, за то, что все простое, настоящее.
Мои соседи – пожилая пара из Израиля. Они уже бывали здесь в прошлый приезд и со смехом вспоминают, как на чье-то американское возмущение – мол, почему так медленно, синьор Баффетто невозмутимо распахнул дверь и заявил, что в Риме полным-полно пиццерий.
Кстати, действительно, почему же так долго не несут мою пиццу с цветами? Вот уже и израильтяне съели свои «кальцоне» и расспрашивают, холодно ли в Москве. Вот уже и синьор Баффетто бросает подозрительный взгляд: чего этот умник торчит за пустым столом, занимает место. Проходит еще четверть часа и выясняется, что мой заказ просто-напросто забыли крикнуть пиццейолам!
Наконец, когда и пиво давно выпито, и соседи поменялись на парочку из Шотландии, на большой металлической тарелке приносят ее – с пылу с жару, благоухающую, с желтыми, оранжевыми и бледно-зелеными лепестками на невозможно тонкой, почти пергаментной лепешке. Стреляный воробей, я знаю, что вкуснее всего пиццу есть руками. Нож-вилку – в сторону, и за дело.
…Когда я выйду на темную улицу, у входа уже будет топтаться табун иностранцев. «Due persone!» – крикнет из-за двери синьор Баффетто. И осчастливленная парочка живо протиснется внутрь – приобщиться к легенде.
ИЗ ЧАШКИ КАЗАНОВЫ
Пишу на ночь глядя, а все равно придется молоть зерна. Да и как без их аромата расскажешь о главной кофейне Рима, а может, и всей Италии, а может, и целого мира?..
Будучи персонажем довольно-таки бескомпромиссным, автор тем не менее не любит, если кто-то в его присутствии скажет, как отрубит: мол, здесь лепят лучшие в городе суши, а там вон варят самый вкусный луковый суп. Очень опрометчивые речи! Это же не прыжки с шестом. По мне, так в подобных случаях обязательна оговорка: «…из тех, что я ел».
Однако вспоминая Caffe Greco, а речь сегодня о нем, я рискую предстать перед вами именно таким самоуверенным субъектом. Простите, только об этом римском кафе, открытом на престижной via Condotti в доме № 86 в страшно сказать 1760 году, иначе, как восторженно и почтительно, мой язык говорить отказывается!
Вообще-то все, что нужно, я про него уже сказал – лет десять назад и в рифму. На Рождество мы с Н. колесили по «классической Италии», всякий раз норовя сбежать от группы на какой-нибудь незапланированный объект. Дорога в Вечный город, финальную точку нашего эконом-вояжа, вела из Венеции через Флоренцию. А строчки сложились уже в Москве:
«Я знаю, мне скоро дорога случится – / прощай, город льва, здравствуй, город волчицы! – / и в «Греко», у стойки, поскольку дешевле, / я выпью свой кофе с подругой душевной…»
О, сколько пеняли мне после знакомые на эту не украшающую русского пиита откровенность – «поскольку дешевле»! Но из песни слова не выкинешь, хотя и лиры уже сменились на евро... Цены в Greco уступают разве что великому венецианскому кафе Florian, которое к тому же и на сорок лет старше. Но то ли мои доходы выросли и не надо считать «последние лиры», то ли Москва приучила не шарахаться космических цифр, но нынешней весной, снова зайдя в Greco, я выступил по полной программе. А сперва не поленился и сравнил цены в «предбаннике», то есть у мраморной стойки, и в зале. В первом случае чашечка эспрессо обходилась в 0,90 евро, а во втором – в 4,70. Только во втором-то варианте вы платили не столько за напиток, сколько за возможность:
a) пройти в изысканно декорированное помещение странных геометрических форм,
b) занять место за столиком, под старинной картиной или фотографией (говорят, будто за два с лишним столетия обстановка мало изменилась),
c) быть обслуженным не барменом-весельчаком, а похожим на строгого ворона официантом во фраке.
Что я знал тогда, в свой первый римский галоп, о легендарном Greco? Только одно: туда обязательно следует заглянуть. Историк С., мой московский приятель, напутствовал: «Только представь, там же Гоголь «Мертвые души» писал в 1841 году! Гусиным перышком, без всяких тебе ноутбуков!.. Там его черновик должен в рамке на стенке висеть! А уж кофе там…»
Я слушал, а в голове крутилась строчка Кушнера, стихи которого мы в те годы распевали под гитару: «Гоголь из Рима нам пишет письмо, / как виноватый…»
И чего, думал я тогда, Николай Васильевич распереживался-разнервничался? Это состояние только в Риме понимаешь, когда взыграет в тебе легкая досада, что нельзя вытащить сюда, под бок Caffe Greco на залитую солнцем и запруженную праздными гуляками Испанскую лестницу, полюбоваться фонтаном «Лодка», всех родных и любимых, всю «свою» Россию. И чувствуешь себя виноватым, что у тебя, как писал тот же Гоголь, «в душе небо и рай», что пребываешь ты сейчас в сладком ничегонеделанье, в Риме, который «больше, чем счастье и радость», а у них… эх, да что там говорить!.. Надо быстрей прекращать с этим пафосом, а то недолго скатиться до пародии: «Утром мажу бутерброд – / Сразу мысль: а как народ?» Не зря же кто-то из великих подметил, что русские – это трагическая версия итальянцев, а итальянцы – комическая версия русских.
Так отбросим же всю мерехлюндию и сядем в одном из салонов на бархатную банкетку, за маленький чугунный столик, пить каппучино (5.20 евро за чашку). Как пили его, наезжая в Рим – и не где-нибудь, а в Greco! – Байрон, Вагнер, Гете, Ибсен, Казанова, Лист, Ницше, Стендаль, Твен, Тютчев, Шаляпин, Горбачев и можно долго еще продолжать список знаменитостей разных времен и народов. Любили захаживать в Greco художники, в том числе русские – Кипренский, Иванов, Брюллов. И по причине отсутствия в те времена «поляроида», на узорчатых стенах кофейни – несколько рисунков, гравюр и картин, изображающих завсегдатаев былых времен. Одно из таких свидетельств – работа Людвига Пассини, сделанная в 1852 году, – воспроизведено на бумажном кармашке, в котором вам подадут счет: несколько господ, пьют кофе и оживленно беседуют, не сняв почему-то цилиндры. У ног одного из них растянулся пес... Интересно, а сейчас пускают в Greco с собаками? |
«Там, под высоким небом Танаиса...». К югуМарина Кулакова
В России всегда были города и места, где жизнь языка сгущалась, концентрировалась – мое «языковое бессознательное» все время различало на уровне слуха, кроме столиц, топонимы этого мира: Свердловск, где я никогда не была, Вологда, Саратов, Ростов-на-Дону...
Если к югу, - я любила город Ростов-на-Дону – город южно-радушный, очень естественный, полный солнца и веселой нищеты. Полный иностранцев – не по-столичному, а как-то по-простому.
Я обращала внимание на иностранцев – в этом была особая тональность звучания города, - мой родной город был закрытым. Это сейчас Нижний стал все чаще появляться в прессе, будто бы «в свете», а тогда, когда он был еще Горьким, он был «закрытым городом», иностранцев у нас не было. Природная инертность и медлительность Нижнего слегка угнетала меня, и Ростов-на-Дону был на этом фоне живительным глотком свободы – люди там были жизнерадостнее и подвижнее.
Я приезжала в Ростов, бывало, из холодной весны – прямо в лето – выходила из самолета, и сразу понимала: радость может быть растворена в воздухе. Приезжала к родственникам и друзьям – в дом, полный «зверей, фонарей и дверей», полный музыки и смеха, в дом, где отдельной комнатой была библиотека. Там было немистическое, очень конкретное, полное книжных корешков, полное смутных раздражений и притяжений вечное время книг.
Впрочем, ростовская стихия была в большей степени стихией звучащего слова. Это был вариант особой человеческой нищеты и роскоши – звучания под открытым небом.
Стоило на электричке отъехать совсем недалеко от Ростова, до станции Недвиговка, как начиналось и вовсе невероятное пространство-время, соединяющее напрямую с античностью, с Овидием, с духом древнегреческих мифов и древней правды: Танаис...
Не в первый раз иду к раскопам древнего городища и вижу танаисские башни, но как в первый раз, с волнением непонятного свойства, с нежностью и тоской... Когда впервые я приехала сюда, был уже вечер, и над степью звучал голос, словно бы вобравший в себя всю бескрайнюю даль южных степей и все запахи трав, вечный голос кочевий и вопрошаний к звездному небу – в башне пел Жуков. Я пошла на голос, пока спутники мои решали вопросы обитания в палаточном городке археологов. Я пошла на голос, поднялась на второй этаж башни – там сидели люди и слушали. Слушатели, так же, как и я, подходили на голос, как на свет, и садились на пол. И слушали, пока он пел. А петь он мог – если пелось – часами, ночами...
Мы были уже знакомы с Геной, и однажды целую ночь разговаривали стихами и песнями, отвечая друг другу, и не теряя отчетливой нити этого разговора, без пауз, передавая друг другу право ответа. Мы знакомились – в одном из ростовских «подвалов», в прибежище «заозерной школы», где я впервые слышала его песни, которые звучат теперь у костров всех песенных фестивалей, не нуждаясь ни в чем, чтобы жить...
И все это не казалось чем-то особенным, и песни, и стихи, и красота музея-заповедника и танаисских степей – все было простым, естественным.
А палаточный городок жил своей жизнью. С вечернего купания возвратился Виталик Калашников, безмятежно рассыпая шутки и капли-искры с песочно-рыжих кудрей, делающих его похожим на льва, не мультяшного, настоящего, но очень доброго.
На кострах готовилась еда, играли дети, озабоченно ходили люди, в основном, молодые, красивые, длинноволосые. Что объединяло их всех? Память и знания? Они писали диссертации, строили по древним эскизам дивной красоты башни без гвоздей и ставили спектакли по пьесам античных авторов, знаемым наизусть. Что-то ещё, что делало всех неуловимо похожими на мастеров-ремесленников: в Танаисе почти все владели в совершенстве разными древними ремеслами, или учились таковым. В первую очередь, умели обрабатывать камни, знали в них толк.
Южная ночь принесла бархатно-нежное облегчение от жары, и только на рассвете в палаточном городке все затихло. Я вышла из палатки, поняв, что не смогу заснуть.
В Ростове многие люди живут в прямом смысле нигде, - размышляла я, - в лучшем случае, - в подвалах и домах, давно отключенных от источников цивилизации – тепла, света, водоснабжения. (Так жила немалая часть ростовской богемы, так жили поэты «заозерной школы» и их друзья-художники...) Но почему-то я была уверена, что никто из них никогда бы не стал искать себе лучшей доли, отнимая что-нибудь у других, обманывая или воруя... Что не позволило бы? – со-чувствие, со-весть, - может быть, просто слух вот этот, нравственый слух, который сродни языковому, - эта радость со-звучий, которую нельзя нарушать, страшно - разрушить, искалечить, погубить...
Я знала только таких людей, только хорошо слышащих. Наверное, были и другие, но… Круг звучащего слова привлекал только нравственно крепких, красивых. Они были ядром круга. Казалось, что всё это так естественно. Что иначе не бывает.
Именно там, в Ростове-на-Дону был обычай водить «ночную обезьяну». Он заключался в том, что долгими летними вечерами, плавно переходящими в утра, в дом могла постучаться веселая компания. И разбуженные (нередко) хозяева, нисколько не удивляясь, принимали, поили чаем, присоединяли свои голоса к этому ночному хору – пели песни, свои и чужие, читали стихи, и компания шла дальше, в следующий дом. «Ночная обезьяна» обрастала по пути новыми «водящими», теряла кого-то, кто уходил спать, но в целом это была довольно многочисленная толпа человек в восемь-десять-пятнадцать. Почему не возражали соседи? – кто его знает... была полная уверенность, что никому это не только не мешает, а просто... все счастливы, а будет – ещё лучше, живем мы так, и всё...
Это была знакомая и дружественная среда, в которой уже разлетелись и прижились персонажи моего « государственного заповедника». Новым формам глумотворчества радовались все балагуры, их было немало вокруг – неудержимо множились анекдоты, гуляли «гаррики», цвёл брежневский «застой», постепенно достигая стадии куража.
Тогда - прохладной терпкостью цуката и воспаленным заревом заката нас обжигала тонкая цитата из вечных фондов там- и сам-издата, прошедшая сквозь тридевять земель...
Но я сильнее стала ощущать, что у смеющихся болит сердце, и пределом смеха всегда бывает печаль… |
КОЛДОВСКОЕ МЕСТОМихаил Смирнов
Недели не прошло после нашего приезда с рыбалки, где были всей семьей, как к нам в гости зашел старый знакомый, Кирилл. Давненько с ним не виделись. То он занят, то мы. Изредка лишь перезванивались. Приходу его обрадовались. Человек он интересный, общительный. А рассказчик какой – закачаешься. Жена стала рыбу жарить. Угостить его захотела. Сидим, друг друга расспрашиваем, кто и где пропадает. Он по командировкам мотается. А тут решил несколько деньков отдохнуть - съездить в родные края. Узнал ненароком, что мы в отпуске. Надумал и нас с собой взять. Давно хотелось мне там побывать, но ехать далеко, да еще с детьми. Позвал жену:
- Оля, нас Кирилл в гости приглашает. Как ты на это смотришь? Может, съездим? Лишь бы девчонки выдержали дорогу.
Тут и Кирилл стал уговаривать:
- Поехали, не пожалеете. Что дома сидеть? Я вам такое место покажу - как в сказке побываете. Редко кого мы туда привозим. Это особенное место - колдовское.
- Скажешь тоже - колдовское. Что же в нем особенного, Кирилл?
- Поехали ребята. Я сейчас ничего не буду рассказывать, все увидите своими глазами.
- А ночевать где? В твоей деревне?
- Нет. Я вас специально оставлю на реке у Матвейкиной горы и уеду к родителям. На следующий день приеду к вам на стоянку. Думайте.
Мы с Ольгой посидели, посоветовались. Отпуск еще не кончился, время есть. И лучше его, конечно, у речки провести, чем дома сидеть. Спросили у Кирилла, когда ехать. Сказал, что утром - если мы будем готовы. Нас это устраивало. Кирилл ушел, предупредив, что заедет за нами рано. Стали собираться. Багажа у нас немного, упаковали быстро. Продукты купить, да на что рыбачить приготовить - тоже недолго.
Рано утром, как и обещал, Кирилл был у нас. Загрузив багаж, тронулись в путь. Оживленная трасса с каждым часом становилась пустынней. Изредка останавливались, чтобы отдохнуть, потом опять в машину. Первое время мелькали поля, деревни, перелески. Проскочили несколько рек. Дорога поднималась все выше - уводила в горы. Скоро с обеих сторон пошел сплошной лес. Иногда промелькнет полянка, да сверкнет вдалеке безымянная речушка или озеро. Вдруг резкий спуск с горы. Крутой поворот - и опять лезем куда-то под облака. Казалось, что конца не будет поездке. Весь день, ныряя вверх и вниз, вплотную прижимаясь к скалам, мы забирались в лесную глухомань. Ближе к вечеру, в очередной раз поднявшись на высокую гору, увидели где-то вдали мелькнувшую деревушку возле реки со скалистыми берегами. Дорога на спуске долго кружила по густому непроходимому лесу. Затяжной последний поворот - и мы выехали на длинную, но узкую речную косу. У поворота реки стояла, странной формы, гора.
Все вышли из машины, разминая затекшие ноги. Вдруг у меня возникло чувство, что кто-то глядит на нас. Странное ощущение, непонятное. Кирилл, повернувшись в сторону горы, поздоровался с ней:
- Здравствуй, Матвейка. Я гостей к тебе привез. Не обижай их тут без меня. Передавай привет Василинке. Я к вам завтра наведаюсь.
Мы глядели изумленными глазами. Слишком серьезным было его лицо. О чем он говорил, мы не понимали.
- Кирилл! Ты с кем разговариваешь? К кому в гости собрался? И кто нас может обидеть? Объясни….
- Завтра, ребята, завтра. А сейчас ставьте палатки, располагайтесь. Отдыхайте после дороги. Я поехал в деревню, матушка, наверное, заждалась меня. Да, еще, Миша. Ты в Василинке рыбу не лови. Зря время потеряешь. Рыбы тебе и в реке хватит. Отдыхайте. Если что-то необычным покажется - не тревожьтесь. Вы здесь под охраной.
- Ты что городишь, Кирюша? Кто здесь?
- Завтра все узнаете. А сейчас я поехал. Дома ждут.
Запрыгнул в машину и умчался, оставив нас в недоумении. Мы с Ольгой, переглядываясь, начали устанавливать палатки. Дочки по берегу носятся, устали сидеть весь день в машине. Пока готовили все к ночлегу, а уже сумерки наступали, девчонки убежали к горе. Потом видим - во всю прыть несутся к нам. Издалека было слышно, как они кричат. Подбегают, а у самих глазенки испуганные. Взахлеб, перебивая друг друга, говорят, что у скалы слышали чей-то тихий шепот - словно кто-то прячется. Я их успокаиваю, говорю, что им показалось. А у самого не проходит чувство, будто на нас глядят. Исподтишка поглядываю по сторонам. Нет никого. Коса пустая. Мы одни на ней.
Пошел к этой странной горе. Заметил, что из леса вытекает горная речушка та самая Василинка. Она, обхватывая гору полукружьем, словно обнимая ее, впадает в большую реку. Под скалой, где они соединяются, вода в реке чистая-чистая. Присел на берегу, наблюдаю. Видно, как вверх по течению пробивается хариус. Чуть я шевельнулся, и он исчез, растворившись под коряжником. Я обрадовался. Решил, что завтра его половлю.
Вдруг показалось, будто шепот тихий прозвучал, - и растаял в воздухе. Вздрогнув от неожиданности, оглянулся по сторонам. Никого рядом нет. С обеих сторон реки сплошной лес стоит, скала, да Василинка течет. Даже птиц не слышно. Прятаться некому, деревня далеко. Про себя думаю, что Кирилл завтра все объяснит, когда приедет. А до его приезда успею к обеду хариусов наловить. Подумал об этом, и опять послышался удаляющийся тихий шепоток. Сразу на душе стало неспокойно. Словно кто-то рядом находится. Пошел назад к нашей стоянке. Ольга спрашивает:
- Ну что там? Видел кого-нибудь?
- Оля, сам ничего не пойму. Тишина. Увидел рыбу в воде, только подумал, что завтра ее наловлю, как услышал шепот. Словно девушка что-то шепчет. Второй раз про хариусов подумал, и опять позади меня раздался шепот. Странное место. Ладно, давай поедим чего-нибудь и спать. Девчонки наши совсем умаялись.
Быстро поели, мусор убрали - и в палатку. Дочки заснули, а я лежу с открытыми глазами, заснуть не могу. Потихоньку поднялся, пошел к костру посидеть. Дров в него подбросил. Яркое пламя высоко взметнулось в ночи, освещая берег. Его отблески выхватывали из темноты то кусочек реки, то темные и мрачные деревья, обступившие нашу стоянку. Откуда-то неслись непонятные шорохи и звуки. Слышно было, как журчала Василинка, словно с кем-то разговаривая и ласково нашептывая слова. Казалось, что в ней находится живая человеческая душа. Ладонями растер лицо. Что только не пригрезится в темноте...
Под утро резко похолодало. Укрыл девчонок теплее, а сам опять вышел к костру. Над рекой, образовывая какие-то фантастические фигуры, поплыл туман. Закручиваясь, перекатываясь волнами, он становился все гуще, поднимался все выше, и вскоре закрыл берег, лес мрачный, реку. В гуще его, словно в молоке, тонули все звуки. Плотный туман, давящая на уши тишина - и ты один. Такого я еще не встречал. Вышла Ольга. Меня зовет и не замечает, что я рядом с ней нахожусь. И голос ее будто сквозь вату пробивается. Говорит удивленно:
- Миша, откуда взялся такой туман? Куда нас Кирилл завез? И почему он с горой и речкой здоровался? Я боюсь тут оставаться. Не пойму, что здесь творится.
- Я тоже ничего не пойму. Всю ночь у костра просидел. Речушка, как живая, с кем-то разговаривала. Потом всякие фигуры в тумане стали казаться. А сейчас, как облаком, все накрыло. Даже пальцев на руке не видать. Чудное место, странное.
Понемногу становилось светлее. Чувствовалось, что поднимается солнце. Но оно никак не могло пробиться сквозь густой туман. Лишь видно было, что где-то наверху, все окрашивается в розовато-золотистый цвет. Спустя некоторое время стали заметны очертания Матвейкиной горы. Гляжу на нее и не могу понять, что она мне напоминает. Что-то слишком знакомое. Но что? Зверя? Нет. Человека? Трудно разобрать в таком тумане. Вроде бы лицо? Пожалуй, похоже. Но чье? Вскоре в листве деревьев зашелестел утренний ветерок. И вновь на воде, у самой горы, заплясали, закружились в каком-то колдовском танце бесформенные фигуры сказочных чудовищ. Слишком реальными, живыми они казались. Словно из другого мира появились вместе с облаками. Эти танцы продолжались до тех пор, пока солнце и ветерок не разогнали густой туман.
Вновь возникло ощущение, что кто-то глядит на нас. Но солнце и предстоящая рыбалка развеяли мои сомнения и тревогу. Пока девчонки спали, я наказал Ольге готовить завтрак. Сам, взяв удочку и наживки, поспешил к Василинке, в надежде наловить хариусов или, если повезет, то даже и форель - царскую рыбу. Начал с устья. Меняя наживки, я махал и махал удилищем. Но безрезультатно. Ни одной поклевки. Не берет рыба. Так я прошел метров пятьсот выше по течению, ничего не поймав. Вот она, рыба, передо мной: медленно шевеля плавниками, поднимается по течению. Но стоит опустить насадку, как она тут же исчезает. Не солоно хлебавши, я пошел назад, пробираясь сквозь заросли ольхи. На косе, у горы, стоит Ольга. Потеряла меня.
- Ты куда делся? Ушел и пропал. Мы тебе кричали, кричали. Ты что, не слышал?
Странно, но я на самом деле не слышал никаких криков. Только шум деревьев, да журчанье воды. Успокоившись, она спросила про рыбу. Говорю ей, что видел много хариусов и форели, но ни одной рыбы не смог поймать. Ольга вспомнила, что Кирилл нам сказал там не ловить – бесполезно, а рыбачить на реке. Ну и Кирилл! Привез нас сюда, а сам смотался.
Вернулись на стоянку. Думаю, что если он не обманывал, то рыба должна и здесь ловиться. Не прикармливая, захожу в воду. Первый заброс – и, как только поплавок встал, последовала поклевка. Не надеясь на хорошую рыбу, все же подсек. От мощного рывка у меня из рук чуть не вылетела удочка. Следом еще один такой же рывок - и поводок лопнул, как нитка. Обескуражено гляжу на воду. Как так? Кто это? Цепляю новый поводок. Пошла проводка. Поклевка. Подсечка - и заворочалась рыбина в глубине. Удилище жалобно потрескивало и все сильнее гнулось к воде. Рывок - и поводка нет. Здорово! Две проводки и два обрыва. Ставлю третий поводок, но уже потолще. Заброс. Поклевка. Подсекаю - и вновь в глубине стала биться крупная рыба. Держу. Удилище выгибается дугой. Хлыст окунается в воду. В голове у меня одна мысль: удержать, не упустить рыбу. Минуты вечностью казались. Вскоре я почувствовал, что сопротивление стало ослабевать. Очень медленно, но рыба сдвинулась с места. Не давая слабины, стал осторожно поднимать ее наверх. Еще немного - и в лучах солнца мелькнули огромный медно-красноватый бок и высокий плавник. Лещ! Здоровенный!
Придерживая его голову над водой, дал подышать воздухом. Ведя удилищем, завалил его на бок. Повел к берегу. Ольга с подсаком стояла уже в воде. Завожу его туда, а он не проходит. Как метнулся в сторону! И опять пошла борьба. Через некоторое время я его поднял на поверхность. Пришлось без подсака вытаскивать его на берег. Вытащил, а у самого руки дрожат от напряжения. Да, такой лещ мне еще не попадал. Снова захожу в реку. Новая проводка пошла. И вновь поклевка. Засек. Борьба началась. Теперь уже я не торопился. Продержав, вымотал его и стал поднимать. Опять такой же лещ попал. Его тоже пришлось вытягивать на берег. Потом и третий лещ. И четвертый. Будто кто под водой сидит и на крючок их насаживает. Поймав, таким образом, штук шесть, я остановился.
Решил снова счастья попытать - хариуса поймать. Но теперь надумал в устье идти, может там повезет. Подошел, стал на мушку гонять. Пусто. Не клюет. Насадки меняю, по-разному пробую. Что такое? Рыба - то плавает, я ее вижу, но не берет. Вильнет хвостом и в сторону уходит. Тут опять, словно шелест листьев, шепот тихий прозвучал. И ощущение, будто кто рядом стоит. Мне что-то не по себе стало от местных странностей. Кричу:
- Кто здесь? Отзовитесь!
Тишина. Лишь ласковое журчанье Василинки раздается. Отошел от устья, где вода мутной становится. Заброс. Есть первая поклевка! Обрадовался, думал, хариус попал. Но нет, голавчика вытащил. Еще раз забросил. Поклевка - и снова голавль. К устью вернулся. Сколько ни махал удилищем - пусто. Отойду от него - есть поклевки. Да еще на каждой проводке. Странно все здесь как-то. Там рыба ловится, тут нет. Шепот слышим ниоткуда. Словно привидения здесь живут. Вскоре подъехал Кирилл:
- Как дела, ребята? Все нормально? Ничего странного не замечали? Не испугались?
- Кирюша! Ты куда нас завез? Сюда уфологов нужно возить, чтобы изучали. Я всю ночь у костра просидел. Девчонки напугались. То шепот раздается, то кто-то следит за нами. Хотел в Василинке порыбачить - не удалось. Рыбы много видел, но ни одной не поймал. Зато в реке на каждой проводке ловил. Да еще каких! Сам погляди.
Кирилл оглядел рыбу, а потом говорит:
- Это вам Матвейка помогал. Редко он таких лещей кому-либо дает. Приглянулись вы ему. Не мусорите, порядок на берегу. Вот он вас и отблагодарил. А вы что, здесь фотографировались? Это бесполезно. Фотки не получатся. Серьезно. Дома сам увидишь. А насчет уфологов: приезжали несколько раз, изучали. Так и не смогли понять, что тут творится. Говорят, что какой-то провал тут. Но мы не верим. У нас свое мнение есть на этот счет.
- Кирилл, не городи ерунды. При чем здесь гора, провал? Эта скала, что ли, здесь рыбой распоряжается? Честно сказать, я тебя не пойму.
- Ладно, ребята. Не обижайтесь на меня. Расскажу вам одну историю, да кое-что покажу. А там - как хотите. Верить или нет - ваше дело. Собирайтесь. Нужно через лес идти. За вещи не беспокойтесь. Здесь ничего не пропадает.
Переодевшись, мы подошли к нему, и Кирилл повел нас в лес, предупредив, чтобы ничему не удивлялись. Пробираясь сквозь кусты, перелезая через упавшие деревья, он вел нас все дальше в лесную глушь. Деревья обступали сплошной стеной, словно не хотели пропускать. Остановились в густых зарослях ольхи, сплошь окруживших нас. Кирилл говорит:
- Слушайте внимательно. Не шевелитесь.
Мы застыли. Слышно было, как где-то поблизости раздается журчание воды. Только я собрался об этом спросить Кирилла, как прозвучал тихий шелест листьев, похожий на девичий шепот. Будто кто-то боится громко говорить. У нас по спинам мурашки побежали. А Кирилл нам:
- Это Василинка разговаривает.
- Ты что говоришь? Привел, чтобы над нами посмеяться?
- Нет, ребята. Серьезно говорю. Идите за мной, я вам ее всю покажу.
Вслед за ним вышли на небольшую полянку. Смотрим - на ее краю, из-под земли вытекает не ручеек даже, а речка. По обеим сторонам - густые ольховые заросли. На другом конце поляны Кирилл показал нам углубление, словно здесь когда-то дом стоял. А потом повел он нас вдоль Василинки. Долго вел. Пока не уперлись в обломок скалы, лежащий посреди леса.
- Глядите на Василинку.
Тут мы обомлели. Речка, наткнувшись на скалу, пропала. Обошли вокруг. Нет ее. Что за наваждение? Кирилл, ничего не объясняя, повел дальше. Километра через полтора опять услышали журчанье. Глазам не верим. Снова она в зарослях течет. Журчит весело, перекатываясь по камням. Затихнет в омутке и снова начинает журчать. За ольшаником, росшим вдоль нее, так и шли к устью. Я спросил у Кирилла про хариусов - и словно серебро рассыпалось опять. Он говорит, что Василинка не дает их ловить, ее это друзья.
- Ты что, Кирилл? Брось сказки нам рассказывать. Не верю я в эту чертовщину.
- Я же вас предупредил. Расскажу историю. А там уж хотите, верьте, хотите, нет.
Вскоре вышли на нашу косу около Матвейкиной горы. Здесь Василинка, словно лаская и обвивая край горы, впадала в реку. Расположились все на стоянке у костра, и Кирилл начал рассказывать:
- Эта история передается у нас из поколения в поколение. Когда-то, очень и очень давно, в глухом лесу на поляне, где мы были, вдали от деревни стоял дом. В деревне жили охотники, да рыбаки. А в этом доме проживал старый колдун с дочкой - красавицей Василисой. Души в ней не чаял ее отец, ласково называл Василинкой. Никого к ней не подпускал. Не было у Василинке ни подруг, ни друзей. Обучал он ее своему злому ремеслу. Но не хотела она колдовству учиться. Любила Василинка людей, которых отец ненавидел. Рвалась к ним в деревню, убегала. Колдун наказывал ее за это. Неделями не выпускал из дому, заставляя учить заклинания. Умоляла она отца, чтобы отпустил ее к людям, но тот был неумолим: некому, кроме нее, передать секреты.
Но Василинка пошла против отца. Как только уйдет он куда-нибудь надолго, она в окно выпрыгнет и бежит в деревню, к людям, на посиделки да хороводы водить. Веселая она была, заводная. Многие ребята засматривались на Василинку, но боялись гнева ее отца. А в гневе тот был страшен. Не любил, когда против его воли шли. Много горя он людям приносил. То отца-кормильца на охоте в лесу закружит, заведет в непроходимые дебри - тот и сгинет, не найдя дороги домой. То мор на скотину наведет. Но самым страшным было то, что он мог человека превратить в камень или в зверя лесного. Были такие случаи. Вдруг на пустом месте камень-валун появится, и в это же время в деревне кто-нибудь пропадет. То зверь лесной забредет в деревню, ломится в дом, воет. А семья все двери и окна на засов запирает, не зная, что это отец или сын их с охоты таким домой вернулся.
Только один парень, Матвейка, не испугался его гнева. Косая сажень в плечах, красавец. Волосы русые вились до самых плеч. Силушку имел неимоверную. Да и характером тверд был. Что задумает, того обязательно добьется. Слыл он в деревне умелым и удачливым рыбаком. В любом месте в реку невод забросит и с рыбой его вытащит. А если в лесу со зверем страшным встретится - берегись зверь, голыми руками с ним справится. Да только на беду они с Василинкой встретились. Полюбили друг друга без памяти. Дня не могли прожить, чтоб не повидаться. То она сбежит к нему, то Матвейка к их избе подкрадется, пока ее отца нет.
Надоело, наконец, ему прятаться. Решил открыться ее отцу. Рассказать про то, как они с Василинкой любят друг друга. Уговаривала она Матвейку:
- Матвейка, любый ты мой! Не ходи ты к моему батюшке, не надо. Осерчает он. Чует мое сердце беду большую. Изведет он нас. Разлучит.
- Василинка! Что ты такое говоришь? Каждый родитель хочет добра своему чаду. Он же человек, а не изверг. Упадем в ноги, и простит нас.
- Не то говоришь, Матвеюшка. Не человек он вовсе, а колдун страшный. Не забывай этого. Не допустит батюшка, чтобы мы были вместе. Должен он силу мне передать, обучить. А если не передаст, то сам из-за этого сгинет. Вот потому-то он меня никуда и не пускает.
- Не боюсь я батюшку твоего. Если добром нам не даст свадьбу сыграть, то украду я тебя у него. Избушку срублю на берегу реки, и будем жить припеваючи. А сунется к нам - у меня силы много, справлюсь.
- Нет, Матвейка. Не будет по-нашему. Большую беду надо ждать. Чует сердце, что не встретимся мы с тобой больше живыми. Не ворковать нам на посиделках. Ох, беда идет неминучая. Прощай Матвейка! Прощай, любый мой!
Вскочила с завалинки и убежала домой, потеряв по дороге платочек свой кружевной. А в это время, колдун, вернувшись, домой, не обнаружил Василинки. Рассердился сильно. Пошел в деревню ее искать, да наткнулся на ее платок. Понял, куда она потихоньку бегает. Стал расспрашивать людей, пугать их, чтобы сказали, с кем его Василинка встречается. Один не выдержал и признался ему: побоялся, что тот его семью изведет. Разгневался колдун, пошел на берег реки. Матвейка в это время вытаскивал невод полный рыбы. Налетел на него колдун, грозится:
- Не для тебя я дочь растил. Не для того, чтобы она замуж вышла. Преемницей моей будет. Доля такая у Василинки.
- Батюшка, смилуйся над нами. Любим мы друг друга. Не хочет она твоему ремеслу учиться, а хочет, чтобы мы вместе были. С людьми она будет жить, а не отшельницей. Не согласишься - я ее увезу отсюда, и не найдешь нас больше.
Сильно за эти слова рассердился на Матвейку колдун:
- Не будет вам жизни с ней. Попомни мои слова. За то, что пошли поперек меня, я страшную кару вам придумал. Изведу. Не дрогнет моя рука. Изведу и тебя, и дочь свою любимую, Василинку. Сам тоже пропаду.
- Как ты можешь так говорить? На дочь родную руку поднять? Нет в тебе ничего человеческого. Изверг ты. Даже звери лесные своих детенышей не трогают. А ты не жалеешь. Счастья Василинке не желаешь, смерти ее хочешь. Не отец ты ей, а чудище страшное. Все равно мы сбежим от тебя. Всегда вместе будем.
Не на шутку разозлился колдун. Не привык, чтобы ему перечили. Вскричал он тогда страшным голосом:
- Сбежать? Спрятаться от меня замыслили? Не получится! Везде я вас бы нашел. Но ни к чему мне за вами гоняться. Вижу, что не будет от Василинки толку. Покараю вас, как задумал. Тебя, рыбак, страшная участь дожидается: в хранителя реки тебя превращу.
Закрутился, завертелся он на одном месте, приговаривая свои заклинания. Топнул напоследок сильно ногой и говорит:
- Любил ты, Матвей, рыбу ловить, но теперь ловить не будешь. Забрасывал невод, вытаскивая рыбу, но больше у тебя не получится. Каждый день будешь рыбу видеть, а поймать ее не сможешь. Красивый ты парень, но превратишься в древнего старика. Лицо твое каменное избороздят морщины. Вместо волос на голове, вырастут березы кудрявые. С этой минуты в скалу превратишься, склоненную над рекой. Навеки останешься здесь стоять: рыбу в реке разглядывать, да пересчитывать. Заклятие на тебя на веки вечные накладываю. Пусть свершится то, что я задумал. Да будет так, как я сказал! Камнем стань, скалою неприступной!
И еще раз топнул ногой колдун.
Почувствовал Матвейка, что тяжелеют ноги его. Врастают в землю, превращаясь в каменные глыбы. Наклонился он вниз, чтобы руками ноги сдвинуть, да не смог. Не слушаются руки. Не слушается тело, одевается камнем. Хотел последний раз поглядеть на родные места, но голова не поднимается, склонилась низко к воде. Скользит его взгляд по дну реки, словно он рыбу разглядывает. И понял Матвейка, что уходят последние силы. Хотел разогнуться, но не получилось. В скалу над рекой превратился рыбак.
Затрепетало в этот миг сердце Василинки. Почуяло, что беда пришла. Выскочила из избы, побежала к реке, к своему Матвейке. Да на краю поляны попала навстречу рассерженному батюшке:
- Ах ты, блудница! К жениху побежала? Да только теперь зря торопишься. Был твой Матвейка парнем удалым, а стал страшилищем каменным.
- Батюшка! Что же ты сотворил? Что он тебе плохого сделал? Не жить мне без него. Лучше в речке утопиться, чем с тобой, извергом, жить.
- Ты против меня, своего отца, пошла. Я должен знания тебе передать. Из рода в род они переходили. И если ты откажешься, то пропадет наша сила.
- Это не сила, батюшка. Это боль людская, страдания. Погибель ты людям несешь, а не помощь. Не хочу я этого видеть.
- В этом - то и сила наша. Чем больше горя люди от нас увидят, тем мы сильнее становимся.
- Не нужна мне такая сила. Я с людьми хочу жить, им помогать. К ним уйду, с тобой не останусь. Матвейку ни за что загубил. Не могу я с тобой жить, не буду.
- К людишкам захотела? Про любовь вспомнила? А не боишься, что и тебя не пожалею? Дочь родную?
- Нет, не боюсь. Теперь мне нечего бояться. Нет Матвейки, не будет и меня. К скале прижмусь, в воду превращусь, но рядом с ним буду.
Выдернула из волос своих ленту белую, бросила наземь. Превратилась Василинка в горную быструю речку. Побежала вода, зажурчала по камням. Закружила между кустами, к реке торопится, к Матвейке.
Разгневался на нее отец-колдун. Видит, что упускает дочь. Один остается. Некому теперь власть сильную колдовскую передать. Бросился за ней, вернуть решил. Но не мог догнать Василинку. Преграду на ее пути поставил - обломок скалы в землю вогнал. Но и это не остановило Василинку. Ткнулась она в камень. Забурлила, закружилась на месте и пропала. Под землю ушла. Затрясся от злобы колдун. Понял, что не вернуть ему дочь. Стал он заклятие накладывать:
- Была ты дочкой единственной, чистой. Но ослушалась меня. Не захотела стать хозяйкой этих мест, чтобы люди боялись тебя. За них хотела заступиться, за Матвейку замуж выйти. Но не будет по-твоему, а станет по-моему. Заклятье будет на тебе века вечные. В речку превратилась, и ею же останешься навсегда. Начнешь кружиться меж холмов. Скрою тебя от глаз людских зарослями ольховыми. И серьги драгоценные тебе не носить. Ольха свои серьги будет дарить. К Матвейке бежишь? Беги, беги. Торопись. Был человеком, а стал горою. Теперь вместо него, камень холодный будешь обнимать, да ласкать. Захочешь ему песню спеть, а он, вместо песни, журчание услышит. Вместо теплых рук воды холодные почует. И как бы ты к нему ни прижималась, ни ворковала, не воскресишь его. На века вместе будете. Да только друзьями вашими будут теперь одни рыбы, а не люди. Навечно останешься неугомонной, словно молодая. А Матвейка с каждым годом стареть будет. Мороз и солнце, дождь и ветер превратят его в старика. Лицо будет иссечено глубокими морщинами. Стоять ему так века. Хранителем реки я его назначил. А ты его помощницей станешь. Людей будешь отпугивать шепотом серебристым, ужас наводить на округу. Да свершится то, что я сказал. Да будет так навеки.
Прочитал заклинания и ушел. С той поры его больше никто не видел. Никто о нем не слышал. Пропал колдун. Куда? Никто не знает. Но люди не забывают про Матвейку и Василинку. С добрым сердцем приходят они сюда. Хороводы водят, песни поют.
Привыкли к тому, что иногда, словно кто-то серебряным колокольчиком прозвенит. Это Василинка балуется. Но не пугает людей, а смеется, привлекая их к себе и Матвейке, суженому своему. Берегут люди это место. Не каждого сюда приводят - лишь тех, у кого на сердце зла нет. А чужаков они не любят. Особенно тех, у кого черная душа. Тогда странные дела начинают здесь твориться. Сети поставят - утром их или рваными найдут, или они вообще пропадают. Переметы натянут, - потом одни обрывки находят. На берегу намусорят, разбросают - Василинка ни с того, ни с сего взбунтуется: выйдет из берегов, все посмывает.
- Такая, ребята, история в народе ходит. Мне ее дед рассказывал. А ему его дед. И так далее. И сколько ей лет, об этом никто не знает. Дело ваше, верить или нет.
И тут до меня дошло, на что похожа была гора. Лицо глубокого старца над рекой склонилось. Вон морщинистый лоб, щеки. Глаза с прищуром. И, словно волосы, березы кудрявые растут. А рядом Василинка журчит, что-то воркует.
Уезжая, домой, я еще раз те места сфотографировал на память. Но Кирилл сказал, что не нужно, зря время теряю. Тогда я ему не поверил. Собираясь, попрощались с Матвейкой и Василинкой. И в ответ услышали тихий девичий шепот, словно колокольчик прозвучал. Кирилл сказал, что она нас в гости ждет. Понравились мы ей. И Матвейке понравились, коли дал мне рыбы наловить. Да, таких поклевок я нигде не видел и рыбы такой не ловил. Странное место, колдовское.
И еще одна странность: приехав домой, проявили пленки. Но они все пустыми оказались. Ни одного снимка этих мест не осталось. Да еще с той поры один и тот же сон нам снится: про Василинку и Матвейку. Видим их в настоящем обличье, в человеческом. Видим избу, стоящую на речной косе. Матвейку, вытаскивающего невод из воды, полный рыбой. И Василинку, что поет свои звонкие песни. Видно, хочется им, чтобы мы опять туда приехали, их проведали.
Выберем время - обязательно побываем в той местности. Тянет нас в эти загадочные, необъяснимые и сказочные места. Словно кусочек души там навсегда оставили. |
ВЕЧЕРОМ В АЗИИЛев Усыскин
ее детям
1
— Собственно, только рельсы — и все... лишь они одни... те же самые тысяча пятьсот двадцать миллиметров поперек — и такие же черные, и блестят, где разъезжены, — солнышко наше некапризное отражается в них... Потом идут семафоры и всякая такая дребедень — стрелки, станции, флажки разноцветные там разные, пожарный спецсостав на запасном пути — молчит себе, красный — фальцет маневровых тепловозиков, леденящие душу надписи: “опасно. серная кислота” либо — “срочный возврат, станция Кондопога окт. ж.д.” — белым, по борту отогнанного полгода назад в тупик вагона, — и та же самая травка торчит меж коричневой от ржавчины гальки, та же, что и на перегоне Брянск Льговск. — Брянск Харьковск., и так же выкорчевывают ее изредка, превозмогая лень.
Жизнь тяготеет к этим невзрачным полутора метрам пространства — отсюда являются деньги, газеты, начальники, сюда однажды приехал передвижной цирк со зверями и толстым фокусником — виртуозом цветных шаров, сюда же провожают гуртом дважды в год новобранцев, и сюда же возвращаются они потом по одному, украшенные немыслимыми знаками различия и пьяные и — после — ступают уже отсюда на землю, разминая парализованные трехдневным путешествием в плацкартном вагоне ноги, вспоминают родную речь... Собственно, только это — две не слишком ровные ленты стального проката марки Р-65 либо Р-55, а то и Р-43 где-нибудь даже — и можно думать о расстояниях, о связи пространств и движений в них людей, и лишь удастся вообразить себе отсутствие этих лент — и тут же распадается все, и больше ничто нас не связывает. Вот и все. Чаю хочешь?
2
— Все здесь просто. Это Восток. Вещь есть вещь, и только она одна. Вот дорога, у дороги — дорожный знак. Дом — это четыре стены. Еда — это мясо, рис, овощи... Чай — это чай, зеленый чай: другого здесь не знают. И все. Цветов тоже немного, и потому так застревает в глазу эта сумасшедшая лазурь: все эти пресловутые орнаменты — суть нагромождение очень простых элементов; религии здесь тоже любят простые — потому буддизм здесь и не прижился когда-то... Зато каждому ясно — когда молиться. И сколько. Собственно, все здесь склонно к повторению, и это человеколюбиво: любой сколько-нибудь стоящий сюжет о европейце на Востоке кончается смертью этого европейца, ибо смерть — сугубо европейская штука: ее не впишешь в орнамент. Никак. Принято считать, что люди здесь чертовски хитры — это не так, конечно. Просто они молчат. Не отвечают на твой вопрос потому, что — не нужно: любой вопрос уже задавали когда-то раньше и, стало быть, ответ известен уже. Зачем же сотрясать воздух — жарко...
Мы сидим на террасе, пахнет глиной, зреющими виноградными гирляндами, переваривающими в сладостный терпкий сок впитанное за день солнце — само же солнце где-то на той стороне земли: сейчас его замещает не по-здешнему дрожащий сорокасвечовый свет, в котором уже час как бьется какое-то крупное ночное насекомое...
— Чудно получилось: вот ты здесь, у меня, дыню кушаешь, — вчера тебя как бы и не было вовсе — и так же не будет тебя после... Мы подобны тряпичным куклам из пыльного сундука провинциального кукловода — мы существуем лишь пока идет представление...
3
Он сидит передо мною своим телом — поджарый, крепкий, чистый. Свежая сорочка, улыбка, загар — редкий для постоянно живущих здесь русских — и какая-то внутренняя готовность к прыжку постоянно: готовность воина, одного в поле.
— ...мы здесь давно: отца перевели сюда в сорок третьем, парторгом комбината, когда я родился, он был главным инженером, потом еще кем-то — так всю жизнь на комбинате и простоял, даром что легкие порченые. После войны здесь народу прибавилось: кто из эвакуации раздумал возвращаться, кого наоборот — по указу... целые народы появились, каких не знали... такой зоопарк... Дело в том, что все здесь всех ненавидят, и это нормально. В общем, приучаются с детства относиться к чужим терпимо — потому, что чужих много, но в душе ненавидят — и это подпитывает жизнь и не дает пропасть. Рассеяться. У каждого народа здесь аура некая в глазах прочих — если ты пришлый, тебе расскажут, конечно — за столом там или в машине. А местным не будут: этикет. Кто нарушит — вдруг неприятности посыплются, самые загадочные — отовсюду. На работе, в магазине, где у тебя знакомый завсклада, в больнице — ты как зачумленный ходишь, и не понимаешь ни черта...
Каракалпаков презирают все. Это такая страна, Каракалпакия — там ничего не растет, только дыни. Да и те теперь растут плохо — соль гонит с Арала: эрозия почв. Мы в Тахиаташ ездили с друзьями побираться по молодости. Там как: если хоть гвоздь умеешь вбить — ты человек, кушай себе кашу с жирным мясом — Руслан там жил еще в девяносто третьем — потом в Кропоткин, к родным перебрался, все отсюда бегут, что ж сделаешь — так вот, не подступишься... А так — кто точку какую держал, потом передавали своим же: армяне — армянам, узбеки — узбекам, — благодать, одним словом...
4
Он рассказывает про Нукус — нелепый город с плохой водою, где в местном музее томится первоклассная коллекция Савицкого, приютившая работы русских художников, спасавшихся на Востоке от иконоборчества тридцатых — впрочем, видел-то я ее в Москве... Я тоже помню этот город с его августовскими звездными ночами в разоренном ботаническом саду местной академии — где некогда тоже была коллекция, а ныне — одни чинары, едва дающие тень земле и приют — песочного цвета субтильным горлинкам, столь непохожим на наших раздавшихся северных голубчиков! И лишь изредка забредает в него какая-нибудь шальная коза в тщетных поисках чего-либо травянистого — хоть бы и арбузной корки...
Помню оттенки серого и желтого — пыль и глину дороги на Ходжайли, переправу через Амударью, границу с Туркменией — когда вдруг оживают чахлые каракалпакские сады и вместо приземистых, удрученных аборигенок взгляд вдруг начинает останавливаться помимо воли на стройных, величаво ступающих туркменских женщинах в однотонных, пастельных оттенков шелковых платьях — несколько веков набегов за сладостной добычей обеспечили завидный генофонд народу-разбойнику и сейчас, в оседлом настоящем... Я могу рассказать и про Тахиаташ, где мы прожили неделю в доме пожилого узбека-двоеженца, не знавшего грамоте, но при этом уверявшего, что ведет свой род от арабов, живших при дворе хорезмшаха Мухаммеда... Я помню все это — по-своему...
5
Будучи упомянут случайно, хлопок срывает разговор горькой усмешкой: хлопок ненавидим. Он приходит в каждый дом с регулярностью урожая и снимает свой оброк трудовой повинности. Студенты проводят в поле месяца по три в году, прочие — меньше, однако случалось, когда в жертву ему приносились и пассажиры рейсовых автобусов, останавливаемых чуткими к нуждам сельского хозяйства работниками автоинспекции. Такова фарсовая сторона дела — иная же сторона, трагическая, многолика: здесь и высохший в соленый мазут Арал, и переселенные во времена Хрущева в Ферганскую долину жители Памирского высокогорья — за тысячелетия обособленного существования в разреженной, богатой ультрафиолетом атмосфере утратившие большую часть присущего жителям низин иммунитета, они гибли тысячами от пневмоний и туберкулеза, и лишь немногие вернулись потом в родные кишлаки... Хлопок выпил их кровь, как выпил воду рек, перед тем отравив ее дефолиантами — с конца августа вода в арыках непригодна даже чтоб вымыться...
— Братишка мой чуть не загнулся однажды на хлопке, — мой собеседник слегка щурит глаз в высохшую, как майский ручей в пустыне, усмешку. — Дело давнее: в семнадцать лет сдал экзамены в ТашМИ, студенческий билет в руки и айда — колхоз им. Имомали Худайбердыева... “Подарим цветущему Узбекистану один миллион тонн хлопка сверх плана!” — на двух языках, белым по красному, рубленой кириллицей... транспарант, значит... Ну так вот, все бы хорошо, да гепатит — вещь обыкновенная в наших местах, даже среди студентов ТашМИ... Никуда не денешься… И, знаешь ли, очень трудно дать родной республике этот самый дополнительный миллион, когда у тебя печень размером с дыню... Ага, тут начинается эта самая комсомольская бодяга — сразу объявляется тьма энтузиастов, особенно среди девушек ненаглядных — ибо дело беспроигрышное, клеймят, указуют перстами, вон из комсомола, из института, из Узбекистана, словом — расстрелять, эксгумировать и снова расстрелять... слышишь... в общем, если бы отец не приехал (он тогда еще в силе был, разъезжал на черной “Волге” и все такое) да не покрутил пальцем у виска (“что ж вы, идиоты, вас же теперь под карантин всех, а еще — медики!..”), худо бы пришлось Сашке... Вот как оно случалось иногда при прежней власти, забавно, не находишь?..”
...Ночью становится прохладно. С трудом вырвав себя из анестезии разговора, нащупываю в темноте свитер:
— И присно, и во веки веков — аминь...
6
Война стыдливо скрывалась выцветшим брезентом, ночным гулом моторов транспортной авиации — никто не понял, когда же все началось: дрожь природного незнания тонула, убаюканная, в саже газетной лжи...
Все так же оживала весенними маками пустыня, так же, как прежде, цвел гранат и одновременно плодоносил на той же ветке... едва ли что-то могло измениться от всегдашнего распорядка — чуть больше стало на дорогах прожорливых до бензина грузовиков “Урал”, позже упали в цене наркотики, да нахлынувшие с севера перекупщики рыскали, жадные, в поисках ненужных в здешнем климате крашеных афганских дубленок.
Гарик Цуцумия, тянувший в те годы действительную в десанте, рассказывал, как тогда, в семьдесят девятом, их подняли внезапно по тревоге (прежде внезапных тревог они не знали от первых месяцев службы), загнали в самолет и продержали там без малого сутки. Четыре раза запускали турбины. Дважды сменяли стоянку — словно бы сдавливая распиравшую турбины мощь, брюхатый Ил-76 пыльным навозником скользил по рулежке — куда? зачем? Потом всех выгрузили и вернули в казармы. Только неделями спустя, из дошедших газет и программы “Время”, Гарик смутно почувствовал, что избежал чего-то не слишком, по-видимому, полезного для здоровья.
Другие не избежали. Друг Игоря Колесникова, смешливый Серега Гороховецкий, следуя в колонне через Саланг, рухнул вниз вместе со своим ГАЗ-66 (отказ бензонасоса) на глазах у другого уроженца Бендер, Кольки Мальцева, который и рассказал все это до странности равнодушным голосом матери Гороха потом, год спустя, когда сам вернулся домой с простреленной лодыжкой...
...Все больше становилось раненых — теперь они попадали не только в окружные госпитали, но и в гражданские клиники сколько-нибудь больших городов — туда, где имелись хотя бы мало-мальски приличные хирурги; впрочем, их все равно забирали потом долечиваться — иных же отправляли дальше: в Москву, Ленинград — и язык не повернется сказать, что им повезло...
...
“...Кабул был своего рода заповедником”, — рассказывал мне Мишка Страхов, восемнадцатилетним младшим лейтенантом отправленный в сороковую армию с порога полуторагодичных курсов военных переводчиков, — “в городе царил порядок: работала толкучка, чеки Внешпосылторга шли за афгани по хорошему курсу, доллары шли еще лучше, да только их не было ни у кого...”
“...вокруг стояли наши, плотным кольцом... считалось, что в город мышь не проползет — дороги контролировались и т.д., — он едва заметно улыбается, — ...в действительности все было не так, конечно... духи сновали туда-сюда почти беспрепятственно... с оружием и без... я встречал иных из тех, кого допрашивали с моей помощью где-нибудь в провинции месяца за два до этого... они узнавали меня, здоровались, заводили разговор... вполне дружелюбно... там я был враг, здесь — сосед... не более того...”
“...вышвырнуть нас всех из Кабула, устроить в городе ад кромешный — не составляло труда... бдительность тех, кто нас охранял, рассеялась полностью в перегар и в сладковатый конопляный дымок — впрочем, правила игры понимались и принимались всеми абсолютно — всех это устраивало, status quo позволял жить беззаботно: тешил удельных царьков удельной властью, подпитывал военными поставками и гуманитарной помощью, дележ каковой слыл единственной достойной причиной дослать патрон в патронник...”
“...это тянулось бы вечно...” — продолжает он со спокойной рассудительностью, без сожалений и восторга — как, впрочем, и подобает мужчине рассуждать о деталях своей биографии, — ...Горбачев спутал все карты... едва ли кто-то мог ожидать, что он решится на это — не только там, но и в Москве тоже, я думаю...”
Мишка вернулся в Москву невредимым. Окончил университет, работает в банке. Женился, потом развелся. Когда разговор касается планов на будущее, почти всегда молчит, лишь слушает собеседника.
7—8
Родственники важней всего. Они являются перед глазами какой-нибудь свадьбой, какой-нибудь давнишней сумасшедшей свадьбой — прямо так, как они сидели там за столом — живые вперемежку с умершими, трезвые с пьяными, богатые с бедными; внимание их поглощено салатом оливье и шепотным разговором: они словно бы не замечают тех, кому предстоит вступить теперь в их невнятный клуб, и лишь изредка бросают через стол презрительно-экзаменуюшие взгляды...
Потом все встает на свои места. Обнаруживаются связи. Берутся взаймы деньги. Подгоняются под общий знаменатель мнения. И начинается жизнь — тягучая и просторная, как буро-красное айвовое варенье...
Родственники помнят все. Несколько смешных, уязвимых слов, сказанных тобой в бессознательном еще детстве, пару рискованных поступков в девичестве (если ты женщина), первые ляпсусы семейной жизни — тебе будут вспоминать все это невзначай, лет до сорока пяти, когда, сменив объект участия, они займутся твоими детьми...
Родственники помогут, случись чего: дадут в долг, найдут работу, врача, жену, решат проблемы с милицией и пропиской, отправят в другой город, если вынудят обстоятельства. Они будут качать головой, назидательно вздымать указательный палец над столом, говорить: “Вот видишь!” и “Я же предупреждал, помнишь?”, и ты проглотишь эту пытку, как неотъемлемое дополнение свалившейся на тебя беды... и в голову не придет, что может быть по-иному...
И, право, должно случиться нечто немыслимое, нечто неотвратимо-эпическое, когда железным шрамом разводят людей линии фронтов либо государственные границы, когда соседка-смерть вдруг глянет в лицо привычно-понимающим взглядом, и никто ей не изумится — тогда только мысль о родственниках окрасится вдруг золотой аурой роскоши потерянного покоя; и, зацепившись за нее, мозг начнет мало-помалу выволакивать из тьмы небытия иные атрибуты прежней бесхитростно-невозвратной жизни: жасмин во дворе, дом, детство...
...
— Ташкент среди всего — особняком. Есть две вещи: есть Ташкент, и есть все остальное... Можно было прожить в нем лет двадцать, не выезжая, — и, отъехав наконец километров на сто, впервые открыть для себя, например, четырехэтажную районную больницу без водопровода и канализации, с удобствами на улице... или еще что-нибудь в том же духе...
В самом же городе жизнь текла благопристойно, вопросы решались вскользь, избегая выпуклостей. Можно было говорить по-русски. Можно было общаться: еще живы были люди, помнившие Анну Ахматову. Случались симфонические концерты — однажды, говорят, приезжал сам Иегуди Менухин...
Девятибалльное землетрясение шестьдесят шестого года, так или иначе коснувшееся каждого, пошло только на пользу — город наводнили деньгами, началось строительство — монументально-претенциозное издалека, халтурно-нелепое вблизи. Мне показывали здание с неправильно приваренной солнцезащитой (с точностью до наоборот: в полдень солнечный свет беспрепятственно раскаляет комнаты, тогда как утром и вечером приходится включать электричество). Архитектор, осуществлявший авторский надзор, пытался остановить, переделать — его не поняли: зачем? Зачем суетиться задним числом?.. Все уже сделано...
И рядом с этим со всем жил своей жизнью Старый Город — несколько кварталов немыслимой планировки, начинавшихся сразу же за медресе Кукельдаш — и об эти кварталы разбивался вдребезги демон советского учета и контроля... Никто не мог сказать с определенностью, каково его население, чем оно занято и на что живет; куда проведен водопровод и куда электричество — с каждым годом махалля дробилась новыми и новыми глинобитными стенами, возводимыми все умножающимися в числе жителями, работали запрещенные частные шашлычные, и вечный чигирик лениво черпал из утратившего первоначальное назначение арыка поливную воду...
9. Бабур-Наме
Выдержки по изданию АН УзССР, Ташкент, 1958 год.
“...в месяце рамазане года восемьсот девяносто девятого я стал государем области Ферганы на двенадцатом году жизни.
Фергана — область в пятом климате, находится на границе возделанных земель. На востоке от нее — Кашгар, на западе — Самарканд, на юге — горы Бадахшанской границы; на севере, хотя раньше и были такие города, как Алмалык, Алмату и Янги, название которого пишут в книгах Отрар, но теперь, из-за нашествий монголов и узбеков, они разрушены, и там совсем не осталось населенных мест...”
“...В Самаркандском арке Тимур-бек воздвиг большое строение в четыре яруса, Кок-Сараем называется. Еще близ ворот Аханин, внутри крепости он поставил соборную мечеть, каменную. Больше всего там работало каменотесов, привезенных из Хиндустана. На переднем своде мечети выведен стих Корана “И вот воздвигает Ибрагим основы...”
“...Другая высокая постройка Улуг-бек мирзы — обсерватория у подножья холма Кухак, где находится инструмент для составления звездных таблиц. В ней три яруса. Улуг-бек мирза написал в этой обсерватории “Гургановы таблицы”, которыми теперь пользуются во всем мире. Другие таблицы употребляют редко. Раньше пользовались “Ильхановыми таблицами”, которые составил Ходжа Насир-и Туси во времена Хулагу-хана в Мараге. Хулагу-хан — это тот, которого называют также Ильханом.
По-видимому, во (всем) мире было построено не больше семи или восьми обсерваторий. Из них одну обсерваторию устроил халиф Ма’мун, в ней написали “Ма’муновы таблицы”. Битлимус тоже (когда-то) построил обсерваторию; другую обсерваторию построили в Хиндустане, во времена раджи Бикрамаджита Хинду, в Удджайне и Дхаре, то есть в государстве Малава; которое ныне называется Манду. Этими таблицами пользуются теперь индийцы в Хиндустане. Со времени постройки этой обсерватории прошло тысяча пятьсот восемьдесят четыре года. В сравнении с вышеупомянутыми таблицами таблицы (Бикрамаджита) менее совершенны...”
“...Бухара — прекрасный город. Плоды там изобильны и превосходны, очень хороши дыни. Нигде в Мавераннахре не бывает так много дынь и таких отличных, как в Бухаре. Хотя в области Ферганы, в Ахси, есть сорт дынь, называемый мир-и тимури, которые слаще и нежнее бухарских, но в Бухаре много дынь всяких сортов, и они хороши. Бухарские сливы тоже знамениты; таких слив, как бухарские, нет нигде. Их очищают от кожицы, сушат и вывозят в качестве подарка...”
“...Среди моголов установления Чингизхана до сих пор таковы, как их учредил Чингизхан. Бойцы правого крыла стоят на правом крыле, левого крыла — на левом крыле, середины — в середине; все из рода в род стоят на местах, указанных в ярлыке Чингизхана. Относительно правого крыла постоянно происходили раздоры между родами Чарас и Бекчик из-за того, кому выходить на край...”
“...В этой битве (особенно) хорошо рубились два йигита: с нашей стороны — один из братьев Ибрахима Сару по имени Самад, с их стороны — хисарский могол по имени Шахсувар. Они встречаются лицом к лицу: Шахсувар так сильно рубит, что пробивает клинком шлем Самада и глубоко всаживает ему лезвие в голову; несмотря на подобную рану Самад так бьет, что сносит Шахсувару саблей с головы кусок кости величиной в ладонь руки. На Шахсуваре не было шлема; ему лечили голову, и он поправился. Лечить голову Самаду было некому; через три-четыре дня он умер от этой раны...”
“...вдоль северного берега реки Ходженда шел Султан Макшуд-хан. Он пришел и осадил Ахси. Джехангир мирза был там. Из беков в Ахси находились: Али Дервиш-бек, Мирза Кули кукель-таш, Мухаммед Бакир-бек и Мейх Абд Аллах Ишик-ага; Ваис Лагари и Мир Гияс Тагай тоже были там. Опасаясь беков, они ушли в Касан — область, управлявшуюся Ваис Лагари. Ваис Лагари был воспитателем Насир Мирзы, по этой причине Насир Мирза и находился в Касане. Когда Султан Махмуд-хан достиг окрестностей Ахси, эти беки предались хану и отдали ему Касан. Мир Гияс остался на службе у хана, Ваис Лагари отвез Насир Мирзу к Султан Ахмет Мирзе: царевича поручили Мухаммед Мазид тархану...”
“...Когда мы находились в одном курухе от Аб-и Истаде, то видели удивительную вещь: между небом и водой то и дело появлялось и снова исчезало что-то ярко-красное, как вечерняя заря. Это продолжалось до тех пор, пока мы не приблизились к реке; подойдя близко, мы поняли, что это дикие гуси: не то десять тысяч, не то двадцать тысяч, очень много диких гусей. Когда множество диких гусей на лету машет крыльями, то их красные перья то виднеются, то скрываются. Там оказались не только эти птицы; на берегах водится бесчисленное, несметное количество всяких других птиц.
На берегу оказалось много птичьих яиц. Двое афганцев, которые пришли на берег собирать эти яйца, увидев нас, бросились в воду. Несколько человек проплыли за ними с полкуруха и привели их. Они доложили, что вода всю дорогу одинаково мелкая и доходит коням по брюхо. Река там, по-видимому, неглубока вследствие ровности дна.
Придя к руслу потока, идущего по степи Катта-Ваза и впадающего в Аб-и Истаде, мы стали там лагерем. Это русло сухое, и вода обычно никогда там не течет; сколько раз мы проходили мимо, мы никогда не видели в этом русле текущей воды. Но на этот раз из-за весенних дождей в русло прибыло столько воды, что мы нигде не могли найти переправы. Хотя русло и не слишком широкое, оно очень глубокое. Коней и верблюдов всех переправили вплавь, а некоторые вещи и пожитки связали веревками и перетащили волоком на ту сторону.
Перейдя это русло, мы миновали Кухна-Нани и плотину Сар-и Дех и пришли в Газни. Джехангир-мирза день-два оказывал нам гостеприимство, предлагая угощение и поднося подарки...”
“...Хасан Якуб-бек, человек недалекий, но веселый, расторопный и деятельный. Ему пренадлежит такой стих:
Вернись, о Хума, так как без попугая твоего пушка
Ворон скоро унесет мои кости.
Он был смел, метко пускал стрелы, прекрасно играл чавганом и хорошо прыгал при игре в чехарду. После гибели Омар Шейх мирзы полновластным вельможей при моих дверях был именно этот бек. Это был темный, несдержанный человек и большой смутьян”.
“...Я сочинил тогда одно рубаи; у меня были сомнения относительно употребленной в нем рифмы: к тому времени я не особенно глубоко изучил правила стихотворства. Хан был одаренный человек и сочинял стихи, хотя законченных газелей у него было немного. Прочитав Хану это рубаи, я сообщил ему о своих сомнениях, но не получил ясного ответа, могущего успокоить сердце; видимо, Хан тоже уделял немного внимания правилам стихотворства. Позднее я узнал, что в тюркских словах в случае необходимости буквы та и даль, а также гайн, каф и кяф могут заменять друг друга”.
10
Дороги безобразны. Узкие, пыльные, почти игрушечные — они петляют среди Туркменских Каракумов и хлопковых полей Ферганы, обрастают газовыми факелами где-нибудь в Газли и Мубареке, обрываются обмелевшей лентой Амударьи в Чарджоу, где хозяйничает неуклюжая паромная пара, и наконец упираются под Красноводском в соленый Каспий... Помнят ли они что-нибудь? Сочувствуют ли кому? Нищим калантарам, ступавшим по ним во имя Аллаха задубевшими ногами, или, быть может, столетия спустя счастливому и хмельному греку-археологу, открывателю золота бактрийских царей? Как носился он, подымая пыль, в своем разболтанном автомобиле с иностранными номерными знаками? Шут их знает, эти дороги: должно быть, хранят они нас от чего-то — иначе зачем им входить в наши сны; и, будучи нервом сна, простираются они прочь, за его пределы — и вот, как бы слегка прищурившись, вижу я себя двадцатилетним, и асфальтовая лента слева от меня, едва не плавясь от солнца, уходит за горизонт...
На спине у меня выцветший обвислый рюкзак, давно не мытые и не стриженные волосы почти что касаются плеч — шаг мой верен и тверд: я не имею понятия, где встретит меня ночь, но ночь еще не скоро, в самом деле...
Нет нужды останавливать автомобили: даже с затылка водители опознают чужеземца и, повинуясь все прошибающему любопытству, жмут на тормоз:
— Здорово, брат...
Русский язык, выученный в армии, приходит дюжиной первоочередных слов:
— Куда идешь, брат?..
И уже в кабине, после получаса разговоров, не выпуская из рук обвязанный хранящим от бед верблюжьим шнурком руль, он скажет наконец сакраментальное:
— Послушай, брат, зачем тебе в Бухару сегодня?.. Поедешь в Бухару завтра... или послезавтра... какая разница... Послушай, поехали сейчас ко мне, поедим плов, выпьем чаю... а?..
Храни его Бог. Стояло лето восемьдесят восьмого — чуть больше года оставалось до начала двухлетия погромов и массовых беспорядков, стальным обручем страха и безысходности охвативших Узбекистан... Храни его Бог, этого Джамадурды или Улугбека — где он сейчас? Чему научился я от него, или, быть может, он от меня тогда? Что изменила в нашей жизни эта дорога, ведь не напрасно же свела она нас, хоть бы и на миг в сравнении с ее собственной жизнью, — без начала и без конца, без ненависти и без сожалений... мать наша — пыльная дорога, она вбирает нас всех с потрохами, подобно серой реке весной, и после, не оборачиваясь и не замедляя хода, бежит себе дальше и дальше, должно быть — к нашим детям. |
Страница:1 2 |
|
