|
|
3-й Международный литературный Волошинский конкурс
|
|
|
Все произведения
[Показывать список]
[Показывать полный текст произведений]
[Версия для печати]
Пора, мой друг, пора...Татьяна Кудрявцева
Раздел:
В эту историю мне и самой верится с трудом. Если бы сняли такое кино, все бы наверняка заявили: “Вот это сочиняют!” Но здесь всё — правда. До последней точки. Я тому свидетель. И даже действующее лицо.
Тот день брызгал зноем, как красный южный помидор — соком.
День истаивал, точно на жаровне.
И мы все тоже истаивали и рвались на море. Дело происходило в Артеке, в лагере Лесном (а в Артеке десять разных лагерей), посредине летней смены. Ветер доносил до наших завистливых носов вольный запах солёной воды, на лету смешиваясь с игольчатым, густым духом кипарисной смолы. Мы сидели под кипарисом. Купаться можно было пойти тогда, когда отрепетируем. В Лесном готовили Пушкинский фестиваль. И не просто какой-нибудь, а юбилейный. Александр Сергеевич посетил эти места ровно 180 лет назад. Помните:
“Земли полуденной волшебные края:
С волненьем и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньем упоённый…”
Начальник лагеря попросил меня послушать, как ребята читают стихи Пушкина на корпусе Тополь. В этом лагере корпуса носят имена деревьев: Калина, Рябина, Сосна, Клён и Тополь. Отряд, в который я явилась, располагался на Тополе.
Мальчики и девочки были в соломенных шляпах и купальниках. В руках они держали полотенца и листочки с переписанными стихами. Они думали, что справятся очень быстро. Прочтут разочек, да и рванут на берег. Тополь из всех корпусов к морю самый ближний.
В глазах у ребят скакало нетерпение. Я не собиралась их задерживать. Я сама предвкушала, как впрыгну в волны и доплыву сейчас “до Турции”. Перед корпусом была небольшая круглая площадка, похожая на сцену. А с краешку стояла скамейка. Я положила своё полотенце на скамейку и скомандовала:
— Все садитесь! Мы зрители. Сцена там. Кто первый выступает?
И все сразу растерялись. Одно дело: прочесть по бумажке, в общей гурьбе, и совсем другое — выйти на сцену. Сцена обязывает. К тому же, некоторые вообще никогда нигде не выступали. Они и забыли, что на фестивале тоже будет и сцена, и зал, и зрители, и тишина, и совсем не обязательно — аплодисменты.
— Вы что, не готовы, а? — спросила я, напустив в голос строгости.
Самым смелым оказался рыжий-прерыжий мальчик. Он скакнул в центр. На него устремились десятки настороженных глаз. Мальчик пунцово вспыхнул, как горная ягода кизил. Эти ягоды такими бывают, когда ещё не созрели. Мальчик насупился и вполголоса что-то начал бубнить.
— Э, нет, — вскочила я. — Пушкина нельзя читать невнятно. Послушай, как много воздуха в этих строках! В них просто закодированы радость и торжество. Дай-ка мне свой листочек.
Я встала и прочла. Когда я училась в школе, то не вылезала из драмкружка. У меня была большая практика. А тут — такие стихи… Не буду отрицать, может, немножко, меня и занесло. Во всяком случае, мальчику захотелось прочесть так же.
— Я понял, понял! — закивал он.
Набрал воздуха полные лёгкие и как закричит! Даже птица вспорхнула от испуга где-то рядом. Наверное, именно так пел Денис Кораблёв в рассказе Виктора Драгунского. От души, во весь голос, во всю силу восторга. Но никто не засмеялся. Наоборот, все отчего-то притихли. И какая-то маленькая, невидная девочка произнесла:
— Так громко тоже нельзя. Пушкин же не Филипп Киркоров. А можно, я попробую? У меня, правда, совсем недлинная вирша.
У девочки был мягкий украинский говор, а голос очень певучий. И вот она прочла:
“ Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит,
Летят за днями дни, и каждый день уносит
Частицу бытия, а мы с тобой вдвоём
Располагаем жить. И глядь — как раз умрём!
На свете счастья нет, а есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля,
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.”
Это было моё любимое стихотворение у Пушкина. Он посвятил его жене. В самом деле, не длинно. Всего восемь строк. Но каждая стоит целой жизни.
Девочка проговаривала предложения медленно, как будто думала вслух, пытаясь достучаться до смысла, глядя не на нас, а куда-то сквозь и вдаль. А я как раз смотрела на девочку. Её лицо волшебным образом преобразилось. Оно стало прекрасным. Девочку слушали с таким чутким вниманием, как будто ничего не было важнее этих строк. Как будто нам недоставало их сейчас больше всего на свете. Наверное, и правда, недоставало. В суете пляжа и бездумья лета. Легкокрылое пушкинское слово настигло нас, как настигает любовь и истина. У разведчиков это мгновение так и называется: момент истины. И вдруг я почувствовала, что кто-то толкает меня в бок. Наверное, давно уже толкает. И лихорадочно, обалдело шепчет в ухо, мешая русские и украинские слова:
— Тётенька! Писательница! У нас Нина заговорила! В нашем семнадцатом отряде глухонемая девочка есть. То есть, была! Да вы бачите, чи нет? Гляньте, Нинка про дуб у Лукоморья сказывает и рукой машет!
Я вернулась в действительность. И попыталась оценить то, что произошло. Хотя… ищи, не ищи объяснения, чудо оно и есть чудо. Перед нами, действительно, стояла девочка, которая неуверенно, но счастливо, точно пробуя свой голос наощупь, произносила первые в жизни слова. Пушкинские. Она помогала себе руками, как диктор в сурдопереводе, по телевизору. Машинально, на всякий случай: мало ли, не поймут. А скорее всего, Нина и сама ещё не очень понимала, как это у неё вышло.
Такой тишины и таких аплодисментов здешние кипарисы, должно быть, ещё не знали. Мальчишки стали Нинку качать, а девчонки плакать. А я стояла столбом. Потом села и опять встала. Наверное, это называется шок. Из шока меня вывела вожатая. Она спросила:
— Как вы думаете, стоит ли Нину на конкурс выставлять? А вдруг она там разволнуется и больше не сможет, ну, это, вслух?
И тогда рыжий мальчишка возмутился:
— То есть, как это не стоит! Да вы читали стихотворение Пушкина “Пророк”?! “Перстами лёгкими, как сон, моих зениц коснулся он…” Это же про Нинку!
— Он абсолютно прав! — жарко поддержала я. И запоздало ликуя, проорала. — Ай, да Пушкин! Ай, да мы!
Со всех сторон неслось:
— Давайте ещё почитаем! Что нам пляж? Стихи главнее!
И начальник лагеря был с нами согласен. Между прочим, он поставил Нину в программу – первым номером! |
Начальник или Тайна лагеря ЛЕСНОГОТатьяна Кудрявцева
Раздел:
Этот человек был моим другом. Он умер у меня на руках 898 дней назад. И только в ту трагическую минуту, ослепнув и прозрев, я поняла: он был самым лучшим моим другом. У меня больше никогда не будет такого.
Все эти дни я собираюсь с духом, ЧТОБЫ НАПИСАТЬ о нём. Дух мой слаб, – слишком велика потеря. Но отступать уже некуда. Я просто не имею права. Слишком много сто`ит за этим именем. И для Крыма, и для тысяч его учеников, которые всю жизнь называют и будут называть себя “лесниками”. Повстречавшись с ним, они стали лучше, – светлее, осмысленнее, добрее. И теперь, когда его нет, все ученики – взрослые и малые – учатся жить без него так, как он учил. С достоинством. С верой в силу человеческого духа. Они несут в себе его свет.
В Евангелии от Матфея есть притча о сеятеле. Истина её в том, что зерно, не достигшее земли, пропадает втуне, тогда как зерно, упавшее в землю, прорастёт зелёными всходами. Может, в этом и кроется залог бессмертия?.. Во всяком случае, теперь в этой притче – моё утешение.
Этот человек был гордостью Крыма, но что ещё важнее, оставался совестью его до последних своих минут…
Его имя – Евгений Александрович Васильев. Артек пророс в его судьбу, а он в судьбу Артека столь непреложно, что теперь они являют собой единую скалу, за которую держатся деревья.
Он был начальником лагеря Лесного. Дружинушки, как мы ласково её называли. Васильев приехал сюда из Севастополя, когда Лесного ещё не было. А начальнику лет было меньше, чем теперь Лесному. Он собирался поработать в Артеке лето. И остался навсегда.
Создал здесь свой кусочек мира. Сложил его по камешкам и взрастил на камнях розы. Почва на берегу каменистая, когда строили лагерь, землю носили на руках. Было это сорок два года назад, на заре Лесного.
Начальник не дожил до сорокалетия лагеря всего четыре с половиной месяца. А все остальные годы и месяцы не разлучался со своим детищем никогда. Хотя предложений – выгодно изменить судьбу – поступала масса. Звали не раз, прельщая разнообразными благами. Но он отказался от больших кабинетов – в пользу своего маленького, в дружине Лесной. Он был связан с этой землёй детством, крещённым огнём. А детство, на самом деле, сильнее всего на свете.
Однажды я видела старую киноплёнку, снятую военным оператором Иваном Запорожцевым. Наши войска освобождали Севастополь. Руины, горе. Из подвала выбираются какие-то ребятишки, толкают перед собой тачку с пожитками, щурятся: они отвыкли от солнечного сияния дня. Они кидаются к своим спасителям, как к родным. В одном из мальчиков артековцы узнали Начальника. “Смотрите, это же Женя Васильев, вон тот, маленький, в штанишках на лямочках!” Начальник не любил об этом вспоминать, но я знаю, ребёнком он пережил блокаду Севастополя, потеряв в том аду кромешном мать. Потом они чудом нашлись.
Его отец был военный моряк, совестливый, бесконечно добрый человек. Однажды, до войны ещё, он получил за что-то награду, и ему выдали дорогой отрез на костюм. В этом новом костюме отец не сумел дойти даже до дома – подарил пиджак нищему.
На войну отец ушёл в первый же день, 22 июня, вместе со своим боевым кораблём. От Александра Ильича долго не было вестей. Тогда жена Татьяна вместе с сыном Женей пришли в храм, и мать сказала ребёнку: “Молись Александру Невскому, чтобы папа вернулся”. Мальчик не знал, как это – молиться. К нему подошёл священник и осенил крестным знамением. Священник не произнёс ни слова, но в глазах его было столько силы и любви, что пятилетний Женя понял, как и зачем молятся. И запомнил этого человека на всю жизнь…
Среди праздников, которые наш Начальник отмечал всегда, День Победы был непреложен. Как символ веры, обретённый в детстве…
Мне кажется, тот мальчик навечно остался жив в нём. Я словно слышала его голос в море детских голосов – на Костровой. Истина Начальника – это часто была истина ребёнка. В спорах между ребятами и взрослыми он обычно принимал сторону ребят.
Написанное о Начальнике – удачное и среднее, скупое и многосложное – выходило всё равно как бы не о нём, точно моментальное фото в “Пятиминутке”, лишь одна, зеркально отражённая грань призмы. Мои собственные попытки напоминают мне некое знаковое письмо: петроглифы на скале.
Судьба Начальника изобиловала поворотами и крайностями. Расщедрилась она и на признание. В этом ряду стоят орден Трудового Красного знамени, звание Заслуженного наставника Украины, заслуженного деятеля культуры автономной республики Крым.
Но главной наградой Начальника была любовь детей.
И здесь ничего невозможно объяснить на пальцах. Даже семантику самого этого “имени”. По сути, оно не имело ни грана общего ни с шефом, ни с директором, ни с председателем. Доселе я и не подозревала, что слово это способно нести столько тока. Доверия, тепла и нежности. Для нас в нём заключён был некий магический реализм, как в прозе Гарсиа Маркеса.
Я написала о Лесном семь песен. Главная из них была как бы негласным гимном лагеря. Вожатые вместе с ребятами всегда исполняли её в конце дня и в конце праздника. В ней были такие слова: “Начальник, наших душ печальник, не старей, не молкни, а летай, как встарь, мы твои навеки, други-человеки, мы приносим души на Лесной алтарь…”
В последний раз мы спели эту песню, когда прощались с ним. Его вожатые, теперешние и вчерашние, его выросшие дети, его друзья, – несколько тысяч людей, в едином порыве, встали и выдохнули: “Начальник, наших душ, печальник!..” Пели так, как будто песней можно было воскресить…
Наш друг был противоречив и органичен.
Если все его поступки положить на ортодоксальные педагогические весы, неизвестно ещё, в какую сторону потянуло бы. Однажды в столовой некий столичный сноб двенадцати лет сказал своему ровеснику (то ли казаху, то ли узбеку, а может, и чеченцу): “Эй, ты, чёрный!” Начальник гаркнул так, что, по-моему, услышали в другом лагере. И никакой педсовет тут уже был не нужен…
Он мог пожалеть, но мог и гаркнуть. Непокорная личность его не умещалась в рамки и двадцати, и тридцати лет знания и осознания. Вообще ни в какие рамки.
Я с детства не любила пионерских лагерей, меня насильно там кормили, заставляли спать, прыгать в длину, выравниваться на линейке. Я была там Чучелом, и висла на заборе, норовя сбежать. Оказавшись в Лесном уже взрослой, я ощутила себя здесь ребёнком, попавшим в племя себе подобных, и открыв в душе неодолимое желание – расти.
Лесной – это парадокс. Знакомство с Лесным обычно начиналось с ломки стереотипов, стало быть, с конфликта.
Мой личный опыт в этом смысле был банален.
Совсем зелёной корреспонденткой войдя в этот лагерь, я попросила Начальника показать, “чего есть хорошего”.
Начальник сказал:
– Ничего.
И продолжал смотреть телевизор. Телевизор стоял у него в кабинете. Все, кто хотели – смотрели.
А действительно, ничего хорошего и не было – смена только начиналась.
Я повернулась и пошла. Меня догнал Серёжа Ерохин (тогда он работал в Лесном методистом) и сказал:
– Давайте, я вам всё покажу. Я – методист. А Начальник вам ещё понравится. Вам повезло, что вы к нам попали…
Действительно, повезло.
Это было жизнь назад. За это время, наверное, сотни миллионов новых виноградинок налились солнцем на лозе, которая обвивала окно кабинета Начальника. А Серёжа Ерохин – теперь заместитель Генерального директора Международного детского центра “Артек”.
У нас у всех разные судьбы, но мы фокусировались в Лесном. В ауре, которая здесь была создана, проверялась человеческая подлинность. Становилось ясно, чего ты стоишь, подделка ты или настоящий. По совести ли существуешь в этом мире, способен ли быть выше обстоятельств и примитивной выгоды, умеешь ли дружить, творить, преодолев душевную лень?! Кто хочет прожить не зря, всю жизнь учится. Это мы тоже поняли в Лесном, у Васильева.
Кадры Начальника – это плеяда звёзд. Новаторы: педагоги, учёные, режиссёры, музыканты. А знаменитый балетмейстер Борис Эйфман, когда был еще молодым и незнаменитым, поставил на Костровой Лесного свой первый спекакль, обретя с ним силу и уверенность в себе. За всем этими событиями стоял Васильев.
Но весной бывшие вожатые, как пели некогда Никитины, “залезали в долги, покупали арбу”, и в Мекку. Хотя бы одну смену в году поработать с Начальником.
Нам снилась эта Костровая – как средоточие смысла, вечный амфитеатр бытия, столица вселенной.
В кабинете Начальника беспрерывно звонил телефон. В основном, это была междугородняя. То звонили мы. В горе и в радости. Взывали сквозь бесстрастные километры. И – мембрана вибрировала. Начальник мгновенно просекал суть, и, перекрывая гул своего кабинета, кричал в ответ: “Не бери в голову!” Это означало, он взял – в свою. Ещё одной заботой у него стало больше.
Душа Начальника перенаселена была выросшими детьми. Он тратил свой пламень нерасчётливо, не по земным законам щедрости. Это была не просто работа, а способ жить, в переводе с Васильева читай – сгорать.
Он резал хлеб – от себя. И пускал свой хлеб по воде…
* * *
Дети в Лесном росли на глазах. Десятилетний мальчик, приехавший сюда впервые, попытался выразить сей смысл простыми словами: “Мне кажется, если бы сейчас у меня был велосипед, я обогнал бы на нём поезд…”
Жизнь там была творчеством в чистом виде. Творчество касалось человеческой личности. Дни были сжаты в тугую пружину, энергия спрессована, а мера постижения совсем иная: Вселенную мы черпали точно ковшом Большой Медведицы. Стараясь как-то объяснить это для себя, пришли к выводу: здесь иная скорость жизни. Микрокосм Начальника, сопрягаясь с микрокосмом этой аномальной крымской точки мира, давал космос…
Интеллект Начальника потрясал. Совершенно непонятны были две вещи: когда он спит и когда читает?
Современное толкование жизни мало места оставляет на величие духа. Но времена менялись, а Начальник нет, – не принимая рыночных законов сегодняшнего дня.
Чужаки называли его сумасшедшим.
"Неужто не понимает, – удивлялись они, – что теперешним ребятам ничего не надо. Кроме пляжа".
Что же, таких, действительно, было немало. Мальчики и девочки, увешанные чемоданами шмоток и амбиций, в окружении телохранителей, ждали бездумной тусовки, легонького отдыха, а Начальник играл с ними в интеллектуальные игры. Ломился в закрытую дверь, к каждому, без исключения: через свои инфаркты и чужой цинизм, через предательства, через разлом сегодняшней жизни, – не уступая ни на йоту обстоятельствам, врагам, друзьям, самому себе – их, детей. Кто-то же должен был их не уступать. Мутному потоку, ничего общего не имеющему с рекой времени. В правоте Начальника мы убеждались здесь же, на Костровой, среди бела дня. Эти мальчики и девочки, даже самые сытые, впрочем, как и самые голодные, оставались детьми. А значит, способны были восходить. Ни много, ни мало – в Ноосферу. В царство разума и добра.
Васильев переложил теорию академика Вернадского, пользуясь своим безошибочным, виртуозным чутьём – Божьей милостью педагога – в несовершенное наше сегодня, аранжировал теорию в жизнь. Как гениальную классическую музыку. Надеясь на произрастание совершенного древа. Конечно, он шёл невероятно трудным путём. Дети, приехавшие на одну смену, защищали проекты по спасению Цивилизации. Пытаясь осмыслить своё предназначение, своё место во Вселенной. Для рефератов необходимы были достаточно глубокие знания о мире, нравственность, убеждения. Начальник пытался всё это дать своим “лесникам”, большим и маленьким. Привести их к гармонии. К созвучию человека с человеком, человека с природой, а главное, человека с самим собой.
В почву Лесного Начальником было заброшено уже столько идей, что они проросли лесом. Но последняя – не просто идея. И не просто игра. Я думаю, это путь к Эвересту.
Разумеется, я не педагог, тем более, не методист, хотя и методистам не грех вникнуть в стройные пролёты этой воздушной лестницы – развития личности.
Карусель смены вертелась по кругу – День мальчиков, День девочек, День мира, Конкурс бального танца, Защита проектов “Ноосферы” – отчего же это можно было смотреть с утра до вечера, как захватывающий фильм, в котором ни за что не угадаешь конец?
Начало: приехали дети, с чемоданами шмоток и амбиций. В первые дни шла волна возмущения.
– Что за дела?! – кричали девчонки в кулуарах, то бишь в туалетах. – Встаём рано, ложимся поздно. Краситься – некогда!
Здесь, кстати, удобнее – не краситься. Слишком жарко.
И вот, конец смены. У них совсем другие глаза. Они не идут спать вовсе. Всю ночь они поют и плачут. Они не хотят уезжать.
Начало и конец. А середина провисает. Как, когда случилось колдовство, и одни атомы заменились другими, и ты – полез в гору? Твоё восхождение – тайна сия велика есть. Тайна – в Адаларах, которые с каждым днём кажутся тебе всё ближе и ближе. В песнях, насквозь пропахших кипарисами. В работе ума, когда ты словно чувствуешь, как поскрипывают все шестерёнки в голове. Тайна – в том, что ты каждый день делаешь то, что хочешь. А хочешь ты теперь больше всего на свете – быть самим собой.
А уж когда в лагере был праздник – о-о! Костровая напоминала площадь ликующего средневекового города. Радости изливалось столько, что казалось, море вот-вот выйдет из берегов. Кое-кто, по привычке, порывался называть это буйство дискотекой. Помилуйте, оно было гораздо красивее дискотеки. В нём отсутствовала приземленность. А уж что касается танцев... В Лесном танцевали профессионально. Вожатые научили. “Лесники” этим всегда славились, выходя в лауреаты и асы. Но элегантнее всех под музыку двигался Начальник. Он, к тому же, и пел, с микрофоном в руках. У него получалось всё. Начальник на празднике был эпицентром веселья.
Вот, пожалуй, в чем ещё таился секрет нашего счастья в “Лесном”, – в единении. Это был круг друзей, круг единомышленников.
Его бесконечная вера в детей потрясала.
Снова и снова я вижу внутренним взором, как он купает детей в море, смотрит сверху на них, бултыхающихся в брызгах, и видит то, чего они сами пока в себе не видят. Потом идёт, берёт ведро и упрямо поливает засыхающий бук, здесь же, на пляже. Ничего не говорит, просто поит его водой, день за днем. А потом и ребята начинают поливать дерево. Тоже молча, как бы само собой. И бук начинает зеленеть. Как дуб у Льва Толстого в “Войне и мире”.
Ноосфера Лесной выпрямляла им души. Точно аппарат Елизарова. Отныне они делили свою жизнь на две разно-великие части – до и после Артека. Как переход в качественно новое сознание.
В первое лето после смерти Начальника я пришла на эту площадочку перед пляжем, сама не знаю, зачем. И вдруг увидела, что маленький мальчик Богдан таскает воду в ведёрке – для бука. Богдан был сыном наших друзей. Ему пошёл пятый год. Стало быть, год назад было четыре. Но он всё запомнил…
“Помилуйте, – скажут мне нормальные люди-реалисты, - да что взять с четырёхлетнего мальчика?”
На ум тут идёт вполне конкретная аналогия. Один из мэтров моего детства, желая объяснить семилетним детям, как писать стихи, читал вслух Аристотеля. Мы же, вылезая из собственных малых размеров, пытались конспектировать текст по памяти. Непостижимое заключалось в следующем: уже будучи студенткой и готовясь к университетскому зачёту, я обнаружила, что “Поэтику” Аристотеля знаю чуть ли не наизусть.
Странно, потом, много лет спустя, мне подарил собрание сочинений Аристотеля – Начальник. Он же открыл для меня Максимилиана Волошина. В пересменки обязательно возил своих вожатых в Коктебель, и мы всегда поднимались наверх, к могиле Максимилиана Александровича. Стояли там на ветру, Начальник зажигал свечи и держал над ними ладони домиком, чтобы свечи не погасли. Он любил стихи Волошина, многое знал на память. Мой друг не декламировал эти строки, нет, – произносил особенным образом, точно сопрягая их суть с жизнью.
Истина Начальника ещё и в том, что он создал Братство.
И опять слова ничего не объясняют: они не эквивалентны смыслу. Да есть ли она вообще такая профессия – вожатый? В Лесном – была.
Кабинет Начальника был стеклянный, точно аквариум. Дверь его никогда не закрывалась. Народ перетекал туда-сюда, вызывая сравнение с броуновским движением. Брали какие-то книжки. Или просто сидели на диванчике, отдыхали, если выходной. Смешно, правда, в свой выходной являться посидеть у Начальника в кабинете?
Хотя сказать по правде, с выходными это я загнула. Выходные для лесников – были весьма проблематичны. Я как-то обратила внимание: вожатые в этом лагере выглядели не по-южному бледнолицыми. Здесь работали, а не загорали. Вламывались в работу – день и ночь.
После отбоя вожатые собирались на совещания. Ох, уж эти совещания – а между тем, на них просились посидеть и врачи, и нянечки, и заезжие журналисты. Дабы постигнуть суть тайны.
А там шёл анализ дня беспощадный, и кто ты был после такого анализа? И сон слетал, как хмель, ты вкапывался в свою обиду, точно столб в землю, и вдруг летел дальше, метеором – в Галактику… Горизонты мышления расширялись, да ещё этот горьковатый, храмовый дух кипарисов – тебя охватывала полнота осознания жизни, Круга. И этот Круг был нашим мостиком в вечность.
Однажды я прилетела в Симферополь поздним рейсом, добралась до Гурзуфа последним троллейбусом и заметалась на пятачке в кромешной тьме. Меня доставил в Лесную милицейский газик.
– Время детское, – сказали милиционеры, – у Васильева как раз совещание. Педсовет! В самую пору будете.
Со знанием дела газик притормозил у Калины. (В Лесной корпуса носят названия деревьев: Клён, Сосна, Тополь, Рябина и Калина). Калина светилась во тьме, под звёздами, как маяк. Окно кабинета Начальника, и изумлённый народ, высыпающийся из стеклянной табакерки пред фарами милицейской машины. Шёл третий час ночи…
* * *
И всё-таки счастье, эта неосязаемая, не называемая паутина грибного дождя – как материализовать её словами?
Счастье Начальника – было счастьем нас всех.
Я вижу свою коммунальную квартиру (теперь я живу в отдельной в Петербурге), и дружинушку Лесную у меня в гостях, на полу. Весь коридор забит сапогами и сумками. Мы сидим на ковре, впритык друг к другу, и пьём чай с блинами. Блины пекла моя соседка, нравная старуха, которая до сей поры была врагом, а в тот единственный вечер, по непонятным космическим законам, в преддверии Начальника, переродилась. Она пекла блины, потому что я поминутно выскакивала на улицу, не в силах дождаться. Начальник, как всегда, опаздывал. Шёл густой снег. Возможно, то был Покров. И вдруг я увидела их. Под Покровом. Начальник, жестикулируя, рассказывал своим лесникам что-то про улицу и дома (между прочим, то же самое было и в Париже, и в Эрмитаже, и в Волошинском Коктебеле: Начальник начинал говорить, и мгновенно за ним – снежным комом, толпа, сбежавшая от профессиональных экскурсоводов). Начальник вёл их за собой, как предводитель – дворянство.
А потом мы пили горячий чай с горячими блинами, истаивая от счастья. И чашки стояли прямо у ног. Мои малые дети ходили между чашками, проливая вишнёвое варенье. В воздухе замедленной киносъёмкой, кузнечиком стрекотало счастье. Боже, какое было счастье!.. И все поминутно кричали: “Начальник! Начальник!” А Начальник стоял у открытой форточки – перекрывая суету, над землёй били колокола. (Мой последний этаж выходил на колокольню.) Густой медный звук заполнял комнату вместе со снегом. Самый воздух становился звуком.
А бабка-соседка, которая за свою жизнь научилась только копить, мало что понимая в шуме нашего моря, стояла под дверью. Не желая ни войти, ни уйти. Она вслушивалась изо всех сил. Может, по привычке. А может, ей тоже хотелось счастья...
* * *
Артек переживал сложные времена. Зимой в лагере детей давно уже не было, корпуса стояли пустыми. И дни были пустыми без работы. Без работы Начальник – не мог. А до лета ещё была целая весна.
И тогда один из лучших учеников Васильева, Заслуженный учитель России, Сергей Викторович Каменев, пригласил Евгения Александровича к себе в Пермь – почитать лекции для детей и взрослых, в Лицее милиции. Каменев создал этот Лицей, как Васильев создал свою дружинушку Лесную. То есть - вдохновенно! И жизнь здесь строится по тем же законам добра, творчества и красоты. Я знаю это точно, потому как в те дни тоже была в Лицее. Каменев попросил сочинить для них песню, которая могла бы стать гимном лицейскому дружеству.
Этим ребятам наш Начальник отдал последний жар своего сердца.
Они слушали его с таким вниманием и глубиной, точно осознавали, что это, и правда, в последний раз.
Они были счастливы. Впрочем, как и он тоже.
В последний день его жизни мы были с ним в храме, на приёме у епископа Пермского и Соликамского, отца Иринарха. Евгений Александрович пришёл в епархию – дабы попросить разрешения открыть в Лицее часовенку. В память Жени Родионова. Это был удивительный юноша, солдат из Нижнего Новгорода, погибший в Чечне. Исполняя воинский долг, он принял страшную крестную муку. Нижегородская епархия причислила его к лику святых.
Отец Иринарх ответил нам согласием.
Тот день был невероятно солнечным. Снег сиял в лучах, небеса сияли, во всём был какой-то исповедальный смысл.
Первая икона, которую мы увидели в храме, была образом Светлейшего князя Александра Невского. Мы поставили ему свечи.
Круг замкнулся…
Исчислить круг жизни смертным не дано. Но им дано – сделать его светлым, сияющим, осмысленным.
Когда мы с Каменевым везли гроб с телом Начальника в Крым, на всём пути народ стоял. К поезду на больших и маленьких станциях спешили люди – попрощаться. То были ученики Евгения Александровича Васильева, которые рассыпаны теперь по всем сторонам единой некогда страны.
В те мгновения я и вспомнила Притчу о сеятеле. О том, что благодатное зерно падает в землю не зря. Оно даёт зелёные всходы.
Стало быть, жизнь сильнее смерти… |
Легенды и сказки КазантипаВалерия Норченко
Раздел:
Рассказ рыбака
Было уже далеко за полночь, но ребята продолжали сидеть у затухающего костра. Вася и Оксана приехали из Киева в гости к тете Маше в Феодосию. У тети уже гостили Света и Толя, тоже племянники, но из Петербурга. Они-то и уговорили Васю и Оксану поехать отдыхать на полуостров Казантип к Азовскому морю.
Ребята поставили палатку, приготовили ужин. Время пролетело незаметно. Звездная ночь, тихая, теплая, уютная, окружала небольшой лагерь. Все молча смотрели на море.
– Можно мне посидеть с вами у костра, ребята? – неожиданно прозвучало в тишине. К ребятам подошел пожилой мужчина в брезентовом плаще, с удочками в руках.
– Не бойтесь, меня зовут Дорещенко Николай Сергеевич. Здесь все рыбаки меня знают. Живу я в Щелкино.
– Садитесь, – предложила Оксана и указала на место рядом с собой.
– Извините, что не поздоровался. Почему не спите, уже поздно?
– Просто любуемся морем, – ответил Толя.
– Место вы выбрали хорошее. Утром, с мыса Землянки хорошо видно скалу Нефертити.
– Красивая, наверно?
Конечно! Очертания скалы похожи на профиль египетской царицы Нефертити.
– Вы ночью рыбу ловите? – спросил Вася, указывая на удочки.
– Ранним утром. Ночи летом короткие, поэтому прихожу к морю заранее. Вообще-то я любитель поговорить с интересными людьми. В прошлом году на полуострове были ученые: биологи, геологи, археологи.
– Казантип не такой уж большой, что здесь может быть интересного? – удивился Вася.
– Это конечно, маленький. Если пешком по тропинке вокруг полуострова обходить, как раз 12 километров будет. А вот интересного на Казантипе много. Например, подземный ход, который ведет к берегу моря. Раньше на полуострове люди жили. Очень давно. Сохранились лишь остатки каменных стен.
– Археологи знают об этом?
– Знают. Южная половина Казантипа так и называется – археологическое побережье.
– Смотрите! Звездопад! – воскликнула Оксана. Все посмотрели на небо. Горсть разноцветных искр быстро исчезала среди мерцающих ярких звезд.
– Сказочная ночь! – сказала Света. – Удивительно красиво. Завтра обязательно посмотрим на скалу Нефертити. Расскажите нам, пожалуйста, про эту скалу.
– Про эту скалу люди всякие сказки и легенды выдумывают. Я знаю их несколько. А расскажу вам ту, что мне больше всего нравится.
В давние времена на Казантипе жили киммерийцы, ловили они рыбу в Понтийском море, выращивали скот, обрабатывали землю. Жили они в домах из камня, здесь его и сейчас много. Прекрасный строительный материал. Киммерийцы знали ремесла и торговали с приезжими купцами.
Как-то приплыли торговые люди на корабле из далекого Египта. Надо сказать, что киммерийцы были красивым народом. Очень много на Казантипе было прекрасных девушек. В одну из них без памяти влюбился египтянин.
– Ты прекрасна, как Нефертити, – сказал он девушке.
Полюбила купца и девушка. Решил он справить богатую свадьбу и привезти в подарок невесте драгоценные камни из далекой своей родины. Обещал обязательно вернуться.
Девушка ждала любимого. Часами сидела она на берегу и все смотрела на море. Египтянин сдержал слово. Он возвращался с богатым приданым. Уже с корабля был виден Казантип. Влюбленный неотрывно смотрел на землю, надеясь увидеть свою невесту. Да видно – не судьба! Разыгрался шторм, разбушевались волны. Как соломинку, они разломили корабль. Погибли все.
Долго ждала девушка жениха, очень тосковала. Окаменев от горя, она превратилась в скалу.
И назвали люди эту скалу – Нефертити. Очень часто у этой скалы люди находят драгоценные камни. Кто говорит, что это слезы киммерийки. Иные, что это приданое невесте, что вез купец. Волны жалеют девушку и приносят ей ее приданое. И как только все драгоценные камни положат к ногам девушки, она вновь оживет, избавится от каменного плена.
Но люди разные ходят у скалы. Этой легенды не знают. Берут на память красивые камни, увозят домой с Казантипа. Не собрать уже никогда приданое невесте. Но раз в году в ночь на Ивана Купала превращается она в киммерийку удивительной красоты, похожая на египетскую царицу Нефертити. Ходит она тогда по берегу, молча подходит к людям, в лицо заглядывает, ищет жениха.
Не бойтесь, если вам она встретится. Бывалые люди в ночь на Ивана Купала носят в кармане маленький камушек, на тот случай, если встретится киммерийка. Они отдают ей гальку, а девушка радуется, считая, что это драгоценный камень, и убегает к морю. Ночью трудно рассмотреть, драгоценный или простой камень ею получен в подарок. Ночью все камни одинаковы!
– А когда бывает ночь Ивана Купалы? – спросил Толя.
– Как раз сегодня.
– И что, у вас есть камень в кармане? – недоверчиво улыбаясь, спросил Вася.
Рыбак молча полез в карман. А когда он раскрыл ладонь, ребята увидели небольшой камушек. В секунду ребята разбежались в поисках маленьких камешков! Николай Сергеевич, улыбаясь, наблюдал за ними. А они, довольные, сжимая в руках кусочки горной породы, возвращались к костру. Когда ребята запаслись талисманами и несколько успокоились, он их спросил:
– Еще рассказывать легенды?
– Только не такие страшные.
– Хорошо, я вам расскажу легенду.
Пещера "Золотая борода татарина"
Во времена монголо-татарского нашествия на Казантипе в пещере прятали свои сокровища завоеватели. Прошли они много городов и сел, много золота награбили, поэтому вся пещера была набита драгоценностями: золотые монеты и золотой песок лежали грудами. Стражник ходил по пещере, а борода у него была такая длинная, что волочилась по земле, и в ней запутывался золотой песок.
Когда стражник выходил из пещеры, борода на солнце блестела, покрытая золотой пылью. Очень жадный был стражник! Любил он наблюдать, как рыбаки ловят рыбу. Но смотрел на них недолго, так как боялся, что ограбят его пещеру.
Но однажды он увидел, как рыбак поймал очень большую рыбу. Такой большой он еще никогда не видел!
– Держи ее крепко, – закричал он рыбаку.
– Да держу, держу. Рыбак быстро терял силы, а рыба тащила сеть в море.
– Упустишь! – закричал татарин.
– А ты сам попробуй удержи ее!
– Держи, говорю! За такую рыбу несколько золотых монет на рынке получишь.
– Нет, не удержать мне, помоги!
– Если помогу, ты отдашь половину золотых монет мне?
– У меня нет сил держать сеть, бери, если хочешь всю рыбу и все золото!
Услышав такие слова, жадный татарин бросился вперед и ухватился руками за сеть. Рыба нырнула в море, и вместе с ней татарин с золотой бородой. Не разжал он руки, очень уж золото любил. Увлекла его рыба на дно морское.
Так оказалась пещера без стражника. Самое удивительное, что люди не нашли никаких сокровищ в ней. Говорят, есть тайник, но где он, никто не знает. Ищут сокровища татарина с золотой бородой до сих пор. И сейчас охотники за сокровищами – частые гости на Казантипе.
Сенькина бухта
В селе Мысовое, что расположено у самого полуострова Казантип, жил паренек Сенька. Большой выдумщик и фантазер. Он любил сочинять разные истории и сказки. Веселый был человек Сенька, а жизнь у него была печальная.
Рано у мальчика умерли родители, круглым сиротой остался. Дом за долги у него забрал жестокий лавочник. Собрал свои кой-какие вещи парнишка, ушел на берег бухты и построил себе там шалаш. Пропитание находил тем, что нанимался сторожить чужих овец, коров. Ловил рыбу. Отменный рыбак был Сенька, но еще лучший рассказчик!
Вечером приходили к шалашу Сеньки и взрослые и дети послушать сказки и замечательные истории.
– Пойду в Сенькину бухту на рыбалку, – говорил рыбак, собирая сети.
– Лучше всего по утрам рыба ловится в Сенькиной бухте, – говорили мальчишки.
Так с тех пор и называют бухту. Хотя Сенька давно там не живет. Вырос он, стал Семеном, уехал в большой город, выучился и теперь пишет книжки для детей. Пишет он и про Казантип, свой родной край. Есть у него рассказ про бухту. Только не Сенькину.
Бухты "Белая Шелковица" и "Чёрная Шелковица"
На северном берегу Казантипа росла шелковица белая, на южном берегу - шелковица черная. Бухты так и назвали – Шелковица Белая и Шелковица Черная.
Однажды два рыбака договаривались о рыбалке:
– Встретимся на рассвете в бухте Шелковица, – сказал один.
– Да, там должна хорошо рыба ловиться, - сказал другой.
А думали они совсем о разных бухтах. Первый пошел в бухту Шелковица Белая, а второй – Шелковица Черная. Ждали один другого, так и не дождались. И друг о друге подумали: видно, что-то помешало прийти приятелю. А улов у друзей в разных бухтах на редкость оказался замечательным!
– Пойду отнесу пару рыбин другу, – решил первый рыбак.
– Угощу товарища, – подумал второй.
Первый рыбак пришел к другу, а того дома нет. Оставил он две большие рыбины на столе и отправился домой. Второй рыбак по дороге с моря занес две рыбины товарищу. Приходит домой и видит: на столе лежат две рыбы.
– Как же так! Что это значит? Ведь я только что их оставил у друга! Схватил он рыбины и побежал к своему приятелю. Действительно, на столе нет ничего. Положил он рыбу на место и бегом побежал к себе домой. Но и второй рыбак сделал то же самое. Так они бегали несколько раз от дома к дому, очень удивляясь при этом. Но тут первый рыбак решил:
– Пойду в Сенькину бухту и расскажу Сеньке про чудо с рыбой. Бегом побежал! Прибегает, а там товарищ его историю Сеньке рассказывает. Посмеялись, поудивлялись и сварили замечательную уху из этой рыбы. Угощаться, так уж всем вместе!
Берег каменных крокодилов
В давние времена в Крыму другим отличался климат, круглый год жаркое лето. В те времена Казантип был островом и на нем росли красивые цветы и пальмы. Летали птицы с ярким оперением и звонкими голосами. На острове жили тигры и носороги. Очень много было крокодилов. У Казантипа были пологие склоны и золотистые широкие песчаные пляжи. Райский это был остров!
Самки крокодилов откладывали яйца в сыпучий теплый песок и ухаживали за маленькими крокодильчиками. Так было всегда.
Но однажды сильное землетрясение и шторм испугали больших крокодилов. Холодный сильный ветер и высокие волны стали сметать с острова деревья, животных, камни. Уносить в море золотистый песок, а вместе с ним и отложенные яйца крокодилов. Самки ложились на песок и старались спасти от разрушения кладки, но волны смывали в море взрослых крокодилов:
– О боги! – закричала царица крокодилов. – Если вы не щадите наше потомство, значит, у вас каменное сердце!
Услышали это боги, разгневались и превратили крокодилов в камни. С той поры можно увидеть каменных крокодилов на западном берегу Казантипа.
Когда поднимаются высокие волны и омывают скалы – крокодилы, вспоминают они далекие времена: ужасный шторм, гибель своих детей. И тогда они плачут. Всегда блестящие камни-слезы сверкают на скалах во время сильного шторма.
Скала "Верблюд и погонщик"
В далекой Африке вез погонщик на верблюде большой кувшин розового масла для пожертвования в храм богам. Верблюд устал в дороге, лег на землю, и капля благовонного масла вылилась из кувшина. Увидели это боги и решили наказать погонщика и верблюда.
– Будете жить на Казантипе, а когда мы простим вас, за вами придет корабль. Не пытайтесь убежать с острова: как только вы сделаете шаг к морю, сразу превратитесь в камни.
Долго жили погонщик и верблюд на чужбине. Состарились. От печали и слез по родному краю стали плохо видеть.
Увидел как-то верблюд белую чайку, что кружила над морем, подумал, что это белый парус корабля. А корабль плывет за ним. Бросился на радостях в море верблюд, а за ним и погонщик. И сразу превратились в скалы они. И остались навсегда на чужбине, вечно тоскуя о далекой родине.
Скала "Нефертити" (сказка)
В давние времена, когда Казантип был островом Понтийского моря, жило на Казантипе сильное и красивое племя киммерийцев. Слава о них как искусных ремесленниках разнеслась по всему свету. Знал о далекой земле и бедный каменотес в Египте.
Однажды, когда он помогал строить пирамиду, увидел несравненную красавицу, царицу Нефертити. Изваял из камня образ царицы, чтобы всегда на нее любоваться. Но узнали об этом слуги правительницы. Жестоко наказали мастера. Под страхом смерти запретили делать изображение царицы, а скульптуру забрали во дворец.
Решил молодой человек бежать из Египта. Приплыл на корабле к киммерийцам Казантипа. Поселился в хижине и стал высекать на скале изображение прекрасной царицы.
Приходили люди, любовались красотой и изяществом лица правительницы. Восхищались талантом ремесленника. Запомнили имя – Нефертити.
Прошло много лет. Умерла Нефертити. Умер и ремесленник. Вода, ветер, солнце разрушили прекрасное творение египтянина. Но если внимательно всмотреться в скалу, то можно заметить очертания гордого царского профиля красавицы.
Легенда о гордом верблюде и погонщике
В далекие времена на Казантипе цвели красивые разнообразные цветы и росли гигантские пальмы. Очень много было животных. Жили дружно, питаясь пышной растительностью, антилопы, жирафы, слоны, дикие лошади верблюды. Узнали о Казантипе люди, пришли и поселились на нем. Стали они приручать животных. Приручили диких лошадей. Стали лошади незаменимыми помощниками человека и в охоте на диких зверей, и в перевозке тяжелых грузов.
Но климат стал меняться. Стало холоднее, дожди почти совсем не выпадали. Растительность от засух стала погибать. Многие животные из-за недостатка пищи вымерли. Только верблюды хорошо переносили жару и недостаток воды, могли есть засохшие колючие растения. Решили люди приручить диких верблюдов. Но вожак привел свое стадо к самому морю. Стал он над обрывом, посмотрел на море, вперед, оглянулся на свое стадо. Люди уже привязывали толстые веревки на шеи его сородичей.
Один он стоял на высокой скале и обозревал все кругом. Запоминал, как пленили все его стадо. Но когда руки подбежавших людей потянулись к нему, не захотел он быть прирученным и прыгнул вперед с обрыва. Погонщик не хотел упускать такого сильного большого верблюда и прыгнул за ним в море. Взмолился вожак:
– Боги, вы свободны! Хочу быть и я свободным! Я согласен на любое ваше решение, только помогите мне! Сделайте так, чтобы никогда не догнал меня погонщик.
Тронула мольба верблюда сердца богов. Метнули они молнии с неба, и в тот же миг окаменели верблюд и погонщик. Никогда уже погонщик не догонит верблюда. Навсегда вожак остался свободным.
Ласточка и котел (сказка)
На берегу Азовского моря в давние времена жила в домике бедная женщина со своей дочкой. Ласточка свила гнездо себе под крышей низенького домика. Каждый год она прилетала из теплых краев, выводила птенцов. Радовалась бедная женщина прилету крылатой певуньи.
– Наша хлопотунья, радость наша, – говорила она о птичке.
– Ласточка весной тепло нам приносит на своих крыльях, – радовалась дочка.
Много лет подряд слышали бог Моря и бог Ветров эти разговоры. И это им очень не нравилось.
– Почему они так много говорят о какой-то беспомощной птице? – сказал бог Морей.
– Сделаем так, чтобы весна не наступила, – сказал бог Ветров. Ласточка не долетит до берега, весны не будет. Наступит вечная холодная зима. Забудут люди, что такое весна и лето. Забудут люди и птицу, которая на своих крыльях приносила весну.
Так решили боги. Подул холодный сильный ветер. Волны в море мечут брызги, преграждают дорогу летящей ласточке к дому на берегу Азовского моря, где свила она гнездо. Слабеет ласточка. Долго летит она, очень долго. Но медленно продвигается вперед, ветер мешает. Уносит обратно от берега.
Все сроки прошли. Не прилетела ласточка к бедной женщине. Голод у людей наступил. Много дней сидят они у пустого котла. Не варится в нем пища.
– Не будет, видно, тепла, – сказала мать дочери. Не прилетела наша хлопотунья.
Очень есть хочется, – сказала дочка, – а котел наш пуст. Давай разожжем костер, наберем воды из моря и поставим на огонь. Может быть, ласточка почувствует запах дыма родного очага, вспомнит о нас и прилетит. Взяли они котел и пошли к морю. Хотели воды зачерпнуть котлом, и вдруг какой-то камень упал в середину котла. Заглянула женщина и увидела свою ласточку. Взяла осторожно в руки, стала согревать своим дыханием.
Забыли они с дочкой про котел, побежали скорее домой. Согрели ласточку у костра, она и ожила. Весна наступила, тепло и весело опять людям!
– Если бы не наш котел, погибла бы ласточка, – сказала женщина. – Пусть лежит он в море. Если у ласточки и других птиц силы будут на исходе, смогут они отдохнуть на нем.
С тех пор прошло много лет. Ветры засыпали казан землей и камнем. Поселились на нем звери и птицы. Выросли цветы и деревья. Стали люди называть его полуостров Казантип. Но всегда по дороге домой, прилетая из теплых стран, чтобы вывести птенцов, отдыхают птицы на далеко выступающем в Азовское море полуострове Казантип. Спасительном полуострове.
Утро Казантипа
Темная ночь и мерцающие звезды стали меняться. Раннее утро стало черные краски превращать в серые оттенки, звезды меркнуть.
Это было ранее летнее утро Казантипа, когда птицы еще не проснулись и не запели. Ни малейшего ветерка, пауза между дневным и вечерним бризами.
Море было серо-голубого цвета и без единой морщинки волны.
Удивительным покоем веяло от скал Казантипа.
Мысли у людей, что сидели у потухшего костра, были одни, но эта картина спящей природы останавливала рвущиеся слова восхищения:
– Как же прекрасен Казантип!
– Как красив Казантип!
– Твоя история удивительна!
Николай Сергеевич оглядел усталые лица ребят и стал прощаться:
– Вы уже никогда не забудете наши края. Приезжайте отдыхать к нам и на следующий год. Хорошо с вами время проводить. Пора и рыбачить.
– Мы собираемся прожить на Казантипе в палатке несколько дней. Приходите к нам – попросил Толя.
– Спасибо за интересные истории, – сказала Оксана.
Ребята, попрощавшись с рыбаком, не стали ложиться спать. А пошли к морю побродить.
Усталость после бессонной ночи была очень велика. Такая, что даже и спать не хотелось.
Взбодрить, дать силы для крепкого сна могло дать только купание в Азовском море.
Ребята не кричали, не бегали, не брызгались. А медленно входили в гладь морской воды и так же медленно плавали, ныряли. Потом сели на берег и стали смотреть на стайки мальков, что кружили почти у самых ног.
– Представляю, как мне будут завидовать ребята в Петербурге, когда я им расскажу про этот полуостров, – сказал Толя.
На следующий год я непременно приеду сюда и привезу свою лучшую подругу. Отдыхать на Казантип, – сказала Оксана.
– Конечно, что толку рассказывать, – вмешался в разговор Вася. – Эту удивительную красоту нужно самому видеть.
Скалы-Семибратцы
Жил на Казантипе искусный каменотес. Украшал он резьбой по камню стены домов, в которых жили люди. Вырезал виноград, деревья, их листья, цветы на каменных заборах. За мастерство очень уважали его люди.
Мастеру помогали его сыновья, а было их семеро. Постигали и совершенствовали они свое умение резьбы из камня. И вскоре старый мастер стал замечать, что жители окрестных сел стараются, чтобы их заказ выполняли его сыновья. А самого мастера совсем почти перестали приглашать.
Понял он, что пора передать свое ремесло сыну. Но которому? Их у него было семеро и все замечательные мастера.
Решил он устроить соревнование между ними, позвал к себе их и сказал:
– Дорогие мои сыновья, стар я стал, хочу передать свое ремесло самому достойному из вас. Тому, кто лучше всех выполнит резьбу по камню. Я хочу, чтобы все люди видели, что мне на смену пришел самый лучший из вас, самый искусный. Кто лучше всех чувствует, уважает и отображает красоту природы Казантипа.
Первым стал показывать свое умение резьбы по камню самый младший из братьев. Чудесный куст цветущего шиповника понравился всем многочисленным зрителям.
Другой брат вырезал красавицу бабочку, что летела к этому кусту.
– Замечательно! Великолепно! – слышались возгласы.
Пчела в поисках меда пролетела мимо настоящего куста шиповника и села на цветок шиповника, что вырезала искусная рука младшего из братьев.
– Даже пчела считает, что мой цветок более совершенен, чем настоящий, – сказал младший брат.
Отец опечалился. Его вовсе не радовало хвастовство сыновей.
Третий брат высек облака, четвертый – озорной горный ручеек, а пятый брат изобразил на берегу ручейка квакающую лягушку.
Направляясь к водопою, мимо настоящего ручья прошло стадо коров. И остановилось у каменного.
– Чудо! Великое чудо! – закричали люди.
– Наше искусство более совершенное, чем сама природа! – гордо заявили братья.
Цветы, деревья, ручьи, животные – все, что мы изображаем, – гораздо лучше, чем природное.
– Прошу вас, сыновья, умерьте гордыню, – взмолился отец, – не забывайте, что ваша работа – это всего лишь камень, искусно обработанный камень. В нем нет жизни.
– Неправда! Мы докажем тебе, – сказал шестой и седьмой братья. И вырезали они из камня море и полуостров Казантип.
– Не может заменить высеченное изображение на камне живое. Не может заменить холодный камень жизнь, – сказал отец.
Но сыновья его уже не слушали. Оцепенелые, как камень, смотрели они на свое творение рук. Не могли отвести взгляда от того, что высекли из камня.
Живая природа казалась им невзрачной и не заслуживающей внимания.
– Камень -самое лучшее чудо природы! – воскликнули они.
До сих пор стоят камни-семибратцы. Братья превратились в то, что ценили больше всего на свете – в камни.
И стоят они рядом с Сенькиной бухтой до сих пор. |
Во сне... наяву...Елена Дерунец
Раздел:
Жарко. Что-то бормочут волны, набегая на берег, лаская прибрежный песок. A я лежу, слушая эту болтовню, вдыхаю запах свежести, водорослей, чего-тo знакомого с детства, но в то же время таинственно-волнующего. И что-то чудится, и грезится, и слышится.
Что там звенит и пылит вдалеке? Печально и медленно движется какая-то странная толпа: босые ноги, потрепанныя одежда, заплаканные уставшие глаза. Подростки и взрослые, мужчины и женщины. А рядом на лошадях кочевники: хохочут, громко разговаривают, едят на ходу, подгоняют несчастных. В этой разношерстной толпе выделяется золотокосая девушка с зелеными глазами, высокая, стройная. Рядом статный молодец что-то тихо ей наговаривает. Это красавица Ефросинья и ее собрат по беде Иван. Они случайно встретились в этом страшном переходе. Ефросинья рассказала Ивану, как налетели на селенье черные всадники, кого-то побили, кто-то сумел убежать, а оставшимся была уготована участь невольников. Заливалась слезами красавица, вспоминая родную землю, матушку с батюшкой, братьев и ceстep, жизнь вольную. Темнел лицом Иван, успокаивал, убеждал надеяться на лучшее. А что он еще мог, сам будучи невольником? Долго шли они, осталась позади родная земля. Диковинный край открывался перед ними, чем дальше уходили они, тем сильнее зной спекал губы, тем удивительнее цветы и травы встречались.
А однажды утром и вовсе чудо открылось. Глянула Ефросинья вдаль и увидела сверкающую бирюзовую громаду воды. Белые птицы с пронзительным криком летали над морской гладью. Да, это было море. Никогда не видела Ефросинья такого чуда, такой ослепительной красоты. Замерло дыхание: нашла глазами Ивана и впервые за долгий путь улыбнуласть ему. Почему-то именно теперь она поверила словам друга, что все будет хорошо.
А дальше попали они на невольничий рынок, огромный и страшный. Девушка видела, как переживали люди вокруг: кто их купил, куда попадут они, к кому?
Было страшно и тревожно. Вот стоят они на площадке и вглядываются в проходящих покупателей. Напротив Ефросиньи осатновилась толстая некрасивая гречанка, говорит что-то своему попутчику, но тот, судя по всему, не соглашается с ней. Они пошли дальше. Ефросинья перевела дыхание. Вот улыбается ей какой-то кочевник в чалме, но девушка опустила глаза. Тот подошел к торговцу живым товаром, и они оживленно затараторили, жестикулируя и споря о чем-то. Тоскою сжалось сердце будущей рабыни. Кто-то дотронулся до ее руки: Иван шепнул совет. Ефросинья, тяжело хромая, перешла на другое место. Кочевник смолк, удивленно вытаращив глаза и огорченно цокая языком. Сразу прекратил спорить, отходя, оглянулся несколько раз, огорченно качая головой. Подбежал торговец, замахнулся палкой, что-то зло лопоча, но не ударил, толкнул только. Девушка увидела, что улыбнулся Иван: обошлось на этот раз. А вот опять та же гречанка, кричит, спорит с торговцем, показывая пальцем на Ефросинью. Девушка испугалась: неужели эта купит? Напрасно переходила она с места на место, хромая все больше. Казалось, этой толстой тетке все равно. И вот девушка бредет за своей теперь уже хозяйкой. Плача, вспоминает прощальный взгляд запавшего на сердце молодца.
Обернулась к ней гречанка, улыбнулась неожиданно доброй улыбкой, ласково погладила по голове, успокаивая: все будет хорошо. И действительно, когда пришли они в большой красивый дом, то выбежала навстречу девушка, чем-то похожая на Ефросинью, только с черными глазами и волосами. Подивилась русская невольница на невиданный прежде ею наряд: легкая накидка, на ногах какие-то плетенные ремешки. Как могла объяснила мать девушке, что Ефросинья и рабыней, и подругой должна быть для ее дочери Ириды.
Дом стоял недалеко от моря, и Ефросинья любовалась его мощью и красотой. Ей казалось, что оно живое, дышит. Иногда страшно сердится на что-то, кидается с раздражением на берег, темное и страшное. Зато оно завораживает своей красотой и безмятежностью, когда все хорошо. Волны касаются босых ног, ласкаются, играют, убегают и возвращаются. Закрывает глаза девушка и видит желтую ниву, вот так же она волнуется под ветром, ходит волнами.
Где-то высоко звенит жаворонок. Больно стало от воспоминаний на сердце. А море плещется у ног, успокаивает. Как далеко родная сторона! Если бы был Иван рядом, легче стало бы. Однажды только показалось Ефросинье, что увидела она в окно его кудрявую голову. Наверное, почудилось.
Тяжело на чужбине! Нет, жаловаться на хозяев нельзя, относятся к чужестранке по-доброму. А Ирида привязалась к ней, как к подруге. Ефросинья научила ее плести венки, вышивать и петь грустные русские песни. Ирида старательно поет вслед за Ефросиньей, смешно выговаривая слова. Она доверила новой подруге сердечные тайны. Нравится ей сын купца-соседа. Встречаются изредка влюбленные. Счастливой приходит домой девушка. А Ефросинья вспоминает Ивана. Как там у него сложилось? Где он теперь?
Незаметно осень переходит в зиму. А зима здесь такая необычная! Нет снега, нет вьюги, нет мороза. Низкое темное небо, и почти постоянно дует ветер. Яркие краски поблекли. И море свинцово-серое с шумом накатывает волны одну за другой, далеко на берег отбрасывая от себя все лишнее. Как-то пошла Ефросинья по берегу после шторма. Жалела мертвых обитателей подводного царства, выброшенных морем, рассматривала чудные растения. И вдруг сердце оборвалось, замерло. Скромная веточка березки лежала перед ней. Как она попала сюда? Будто родина передала привет ей, дочери своей. Наплакалась Ефросинья, ходила целый день печальная. Ирида все спрашивала ее, что случилось и почему Ефросинья какую-то пожухлую веточку прижимает все к сердцу, не расстается с ней, словно это прекрасный цветок.
"Неяркая красота у моей Родины, да другой мне не надо! - отвечала Ефросинья. - А это - веточка березки, дерева, что на родной стороне растет, потому дорога мне она!"
Зима тянулась утомительно долго. Надоело серое низкое небо, грязь, ветер с мелкой водяной пылью. И когда солнышко опять стало ласкать лицо теплым ветерком, сердце Ефросиньи наполнилось какой-то неясной надеждой и тревогой. Хозяин в то же время привез красивые, покрытые черным лаком вазы. Девушка должна была следить за тем, чтобы на них не пылинки не было. И натирая вазы до зеркального блеска, она вглядывалась в этот блеск и казалось, что видела себя на родине, в дремучем лесу. Переплетаются ветви деревьев также, как и таинственные узоры на изделии. Часто оставаясь одна, плакала юная невольница, тоскуя о далекой родине. И как ни уговаривала, ни ласкала, ни жалела ее Ирида, не могла Ефросинья успокоиться и забыть все то, что жило в душе.
Стало совсем тепло, море переливалось бирюзовой прозрачностью, задумчиво несло свои волны вдаль. Воздух был звонко-чист, а тихий ветерок приносил ароматы незнакомых цветов и трав. И опять же становилось тревожно на сердце и как-то легко.
А в этот день с утра все шло наперекосяк. Неся розовую воду для Ириды, Ефросинья споткнулась и разлила ее, досадуя на свою неловкость, стала вытирать лужу, но подскользнулась и упала, больно ударившись. "Господи, да что за утро такое! " - воскликнула она в сердцах. Но самое страшное случилось позже: вытирая одну из любимых хозяйских ваз, неловко толкнула ее и - о ужас! - та упала и разбилась. Ефросинья сидела рядом и плакала, не зная, что теперь будет, как оправдаться. Ирида успокаивала ее: "Ничего, отец немного посердится и забудет, он добрый!" но Ефросинье было еще и жалко эту разбитую зеркальную красоту. Она выбрала себе маленький кусочек, чтобы использовать его как зеркало. Глянула в него и увидела красивую девушку с печальными глазами. Ближе к вечеру вышла Ефросинья на морской берег, села на песок и запела родную песню. Слезы наворачивались на глаза. Не сразу услыхала поэтому топот копыт, всадник был уже близко, когда девушка вскочила, чтобы убежать. Но не убежала: Иван был тем всадником. Гулко стукнуло сердце, загорелись щеки, перехватило дыхание. "Здравствуй, Ефросиньюшка", - проговорил Иван. Кивнула в ответ головой, не в силах слово вымолвить. "А я давно за тобой издалека наблюдаю, не хотел раньше времени тревожить тебя. Я у соседа вашего за лошадями хожу. Объездил все вокруг, осмотрел", - продолжал он, вглядываясь в Ефросинью, рада ли встрече.
- Не забыл я тебя, красавица, думал о тебе все время и вот что придумал: а что как нам вернуться на родину!
- Да я бы рада с тобой хоть на край света! Да как же вернуться-то?
- Убежим, кони есть, дороги мною знаемы и погода хорошая.
Задумалась девушка: страшно.
- А как спохватятся?
- Да обдумал я все не раз, - горячо заговорил парень, - вечером выйдем, пока суть да дело, а мы уже далеко! Коней на смену возьмем. И уйдем!
- Боязно мне, а вдруг заплутаем?
- Я не тороплю тебя, ты подумай, время есть. А я и один бы ушел, да больно ты в сердце мне запала.
О многом еще говорили они. Пришла домой Ефросинья сама не своя. Не слышит, что ей говорят. Не отвечает, когда спросят.
- Да что с тобой? - забеспокоилась хозяйка. - Не заболела ли, не простыла?
- Голова что-то болит, - отвечала девушка и ушла к себе.
А Ирида все крутилась рядом, выспрашивая, отчего голова болит. Ефросинья решила ей открыться. Та сначала растерялась от такого признания, а потом даже вызвалась помочь, хотя и жалко было расставаться с сердечной подругой. Да у самой-то дело к свадьбе, хотела, чтобы все вокруг были счастливы. Собрали все необходимое в дорогу, подарила Ирида подруге украшенья на память, даже наряд самый лучший.
Настал условный день. Вечером, только стемнело, понесли кони Ефросинью и Ивана домой. Всю ночь скакали, меняя лошадей у кромки воды. С рассветом спешились, пустили коней пастись около озера, сами отдыхали.
- Прощайся с Черным Морем, надо нам теперь от него в сторону ехать, - сказал Иван.
- Почему Черное? Такое красивое, ласковое, - удивилась девушка.
- Так оно называется, а почему, не знаю. Прощайся!
Последний раз подошла Ефросинья к морю, оно нежно касалось ее ног, было спокойное, задумчивое. Девушка опустила в воду ладони, ополоснула лицо. Посмотрела на себя в свое "зеркальце", осколок того памятного кувшина. Вряд ли увидит она еще раз эти места, но в серцде будет хранить до последних дней. Подошла девушка к ожидающему ее Ивану. Взобралась в седло, глянула еще раз на это бирюзовое великолепие. "Прощай!" - Застучали копыта, запылило уже вдалеке, и только случайно оброненное "зеркальце" осталось лежать на прибрежном песке.
Легкий бриз ласкает и освежает тело. Свист в ушах, самолет пронесся стремительно и быстро, исчез вдали. Я открыла глаза. Что это было? Сон, явь? Что-то мешает под боком, твердое, острое. Вытаскиваю - какой-то тусклый осколок. Странные узоры на нем, а сам он черный, когда-то, видимо, блестящий. Кольнуло сердце, всмотрелась в него, держа обеими руками. И глянула из глубины его на меня девушка, красивая, с большими печальными глазами. |
Духанщик ВаноВалерий Буряк
Раздел:
На торговой площади Керчи в дореволюционное время, среди греческих кофеен приютился грузинский кабачок-духан. Около него после захода солнца собирался народ, с улыбкой читающий вывеску и приглашение.
На вывеске пляшущими буквами значилось: ресторан «Белый свет», а ниже ровными буквами - «Сегодня за деньги, завтра - бесплатно!». С внутренней стороны окна на белом листе неразборчивыми каракулями начертано приглашение: «Заходы, пожалуйста! Гостем будешь и кунаком. Музикант Ванка издесь!»
Вечером возле входа появлялся хозяин заведения – грузин Вано, толстяк с добродушной усатой физиономией. В черной черкеске с кинжалом на узком ремешке, в сванской войлочной шапочке на затылке, он в руках держал платок – полотенце. А на лице неизменная улыбка, с ней он зазывал клиентов: «Заходы дорогой! Шашлик по-карски и лючший грузинский вино!». Вано лукавил, барашек и лучшее грузинское вино были местного происхождения.
Из зала духана звучала музыка оркестра, состоящего из зурны, барабана и Ванки (музыканта с гармошкой), исполнителя грузинских песен и танцевальных мелодий. На эту кавказскую экзотику, ради любопытства, шли посетители, и в духане не было свободных мест.
Вано был хитрец, он знал, где веселье, там и спрос на вино, а к нему подавалась закуска. Под музыку оркестра в лихом темпе исполнялись лезгинка и кабардинка. Хмельное веселье проходило с участием гостей и самого хозяина. Вано становился на носки и, выкрикивая «Асса», приглашал участвовать в танце всех желающих. Но будучи в подпитии большинство танцоров мало на что было способно, и под смех и улюлюканье их усаживали на место. А случалось и некоторым гостям станцевать не хуже Вано, тогда зал награждал их аплодисментами, а хозяин одаривал танцора большим рогом вина.
Чтобы веселье не утихало, Вано приберегал коронный номер, о чем сообщалось еще в начале вечера: танец «Молитва Шамиля». Он проходил на цыпочках с притопом один круг, другой, его фигура с трясущимся животом мало походила на джигита. По ходу танца Вано с грохотом падал на колени, пытаясь исполнить поклон, но это ему не удавалось – мешал живот. Получалась трагикомичная картина, зато посетители хохотали до слез.
Хозяин пытался встать с колен, но безуспешно, тогда ему на помощь приходили гости, получалась куча-мала, состоящая из большей части присутствующих. Остальные под команду: «Раз, два - взяли, еще взяли!»- после второй или третьей попытки ставили Вано на ноги, веселью не было предела. Через несколько минут выбившиеся из сил гости успокаивались, и продолжали ночное застолье.
И тут кто-нибудь из завсегдатаев громко начинал обвинять Вано, что уже заполночь, а он берет плату…Тот расплывался в улыбке, брал под руку ворчуна, выходил с ним из духана, широко распахнув двери, чтобы всем было слышно , громко заявлял:
- Дарагой! Сегодня за деньги, завтра - бесплатно, указывая пальцем на освещенную фонарем вывеску.
Это вновь вызывало бурю эмоций, что и надо было хитрому Вано…
И Вано, и его духан живы в памяти людей! |
Ностальгическая прогулка по виртуальной Ялте (Памяти Сергея Новикова)Евгений Никифоров
Раздел:
- Я не пьян, - хрипло ответил Степа,- со мной что-то случилось… я болен… Где я? Какой это город?
- Ну, Ялта…
М.Булгаков. «Мастер и Маргарита»
- Так это что ж, выходит… вас тоже… того? Перенесли?
- Выходит, Степа, выходит.
- О, вы меня знаете!.. Ну, слава Богу! – Степа вяло взметнет руку, чтоб сотворить крестное знамение, но потеряет равновесие и, тихо вздохнув, повалится набок. Голова его с сухим бильярдным стуком ткнется о нагретый камень мола, и сознание покинет его.
…Стоя над ним, я вдруг подумаю, что мы не заметили, как наша собственная жизнь давно уже стала литературой. Биография превратилась в текст, который нет нужды, да и возможности, переписывать, потому что он уже не зависит от нас самих. Жизнь постаралась сама все придумать и даже записать. И ни правки, ни купюр, в угоду самому придирчивому цензору, уже не внесешь.
Понимая, что Степе ничем помочь нельзя, я осторожно обойду его неподвижно лежащую тушу, - нельзя безнаказанно вторгаться в чужие «тексты», - и медленно направлюсь в сторону набережной.
…Господи, как трусливо-бездарно они когда-то изгалялись над «текстами» нашими!
«Переулочки и дачи, крыш лоскутных черепица…» Может ли быть «лоскутная черепица» в стихах хорошего поэта? Бред! А у поэта было совершенно точно – «крыш татарских». И дальше по всему сборнику, как на чистом бокале, захватанном чужими жирными пальцами, - правка за правкой: «…и говорит, мол, ты, поди, продрог, да вот сосед дровами обеспечил». Какое благолепие! Впору в Моральный Кодекс правку вносить: «Человек человеку – сосед, товарищ и брат». А ведь было, с точностью до наоборот, - «а горкомхоз углем не обеспечил».
«Недобрые звезды» превратились в «каленые» (но в другом стихотворении почему-то остались нетронутыми «дремучие звезды»); «хмельной завсегдатай», мгновенно протрезвев, становился «чудным»… «Увы! Художник съехал» - выводила бестрепетная и холодная рука редактора. «Умер» - было в тексте, черт бы вас побрал! «Умер»!
«Так начинают тысячи молодых, - скептически скажет опытный читатель, - да и название какое-то отвлеченное…» - будет написано в одной из первых рецензий. Но, покупая книжку, «опытный читатель» не знает, какие строки и почему вымараны редактором, заменены первыми попавшимися под руку. И не подозревает, что имя редактора, помянутое нонпарелью в выходных данных, нужно было бы ставить рядом с именем самого поэта. Но, справедливости ради, пополам пришлось бы потом делить не славу и успех, а только упреки в неточности, приблизительности и дюжинности, потому что только редактору и обязан этими правками первый сборник поэта.
Но так начинали далеко не «тысячи». Даже исковерканный, выправленный и причесанный, сборник был на голову выше всего того, что тогда выходило на нашем полуострове. И время (сборник назывался «Улица времени»!) подтвердило, что даже самая изощренная редакторская косметика не смогла изменить его «лица необщее выраженье».
«Все, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит» - записано в дневнике Ф.Кафки 5 января 1914 года. Вряд ли случайно, что в свое время из всей новозаветной литературной триады «Джойс-Пруст-Кафка» именно он, как говорится, лег на душу.
«Возможно лишь то, что происходит…»
А что же произошло?.. Да просто умер художник! Как не раз предсказывал самому себе в своих стихах. Перечитывая его первый сборник, который вышел еще в 1986 году, не можешь не поразиться тому, как много он, тогда совсем еще молодой поэт, писал о смерти. Писал, вопреки им же самим высказанному предупреждению:
Не пишите о смерти. Такой,
видно, есть уж закон у поэтов,
что становятся строчки – судьбой.
Час не ровен – зачтется вам это.
И час этот для поэта наступил! К этому все шло, но вряд ли кто мог предположить, что срок этот окажется таким коротким. А он читателей, как маленьких детей, переубеждал задолго до этого:
Погодите!
Он, верно, уехал.
Ну, не плачьте! Что тут такого?
Он давно собирался уехать…
Умер в этой вот самой летней Ялте. И никакой «редактор» теперь этого уже не изменит. И мы не маленькие дети и знаем, в какую страну уезжают поэты, тем более, готовые к этому заранее:
Отучайтесь
Чувствовать себя хозяином в собственном доме,
Потому что в нем поселилось
Время.
Неуютно и тесно становится жить в коммуналке под названием «жизнь», тем более, когда к тебе подселили такого «соседа». И потому древняя стилистическая фигура - «ушел из жизни» - по отношению к нему воспринимается буквально: ушел, как уходят из опустевшего, бесприютного дома, с которым уже ничего, кроме ностальгии, не связывает.
И в который раз осознаешь непростую истину: рукой каждого настоящего поэта водит Бог. Иначе откуда у них, настоящих поэтов, такое обостренное предчувствие собственной судьбы? Только им дана печальная способность воспринимать недоступную остальным Божественную суггестию. И груз этой способности может нести отнюдь не каждый умеющий писать в рифму.
«Возможно лишь то, что происходит…»
Но, даже признавая эту железную и трудно оспариваемую детерминацию, все чаще осознаешь, что вокруг случилось что-то очень серьезное, и ты все-таки попал в чужой «текст».
Так бывает в театре, когда на утренних прогонах репетируют новую пьесу, но пьяные рабочие сцены накануне не убрали задники с вечернего спектакля. Задник (по-театральному – «воздух») - старый, знакомый, но пьеса на его фоне играется уже другая. И актеры другие, из молодых и незнакомых. А ты, думая, что по-прежнему занят в этой пьесе, входишь, дисциплинированно разыскивая свое, по мизансцене, место, ищешь партнеров, ждешь реплики, но на тебя смотрят, не узнавая, как на полупьяного статиста, забредшего из соседней репетиционной.
- Ну, сколько раз просить! – капризным голосом завопит в микрофон режиссер. – Почему на сцене посторонние!
Подлетит мелким бесом помреж… вернее, не бесом, а ведьмой, потому что окажется бабой. Впрочем, у таких режиссеров помрежи всегда из этого ведьминого отродья. Только вместо помела – папка с росписью мизансцен.
- Мужчина, сейчас же сойдите с планшета! Вы срываете нам репетиционный процесс!
Да пошли вы к черту со своим «процессом»!
Я вышел из гулкого, по-подвальному прохладного помещения, и сразу понял, что
Не тот это город, и полночь не та,
И ты заблудился, ее вестовой!
Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.
В посаде, куда ни один двурогий…*
Я тоже какой-то… я сбился с дороги;
-Не тот это город, и полночь не та.
* Именно так почему-то переделались хрестоматийные пастернаковские строки.
Я давно не был в Ялте, и потому еще накануне, подъезжая, почувствовал что-то неладное. Устав следить за нещадно дрожащими строчками, оторвался от книги, посмотрел в окно и… ничего не узнал! Пейзаж, казалось, до мелочей знакомый, был совершенно неузнаваем. Вдоль шоссе, как поганки после дождя, тут и там дружно повылезали особняки, «виллы», «шато», облепленные кондиционерами, тарелками спутниковых антенн и обнесенные глухими заборами с переговорными устройствами на воротах.
«Это в оползнево-опасной полосе! Это в рекреационной-то зоне!.. - не верил я собственным глазам. – И когда же все это успело расплодиться?..»
Я въезжал в совершенно незнакомый город, который почему-то назывался так же, как и прежний, - Ялта.
- Сережа, почему ты укорачиваешь нам жизнь? – кашляя булькающим курильщицким кашлем, стенала бабка.
Сегодня, вспоминая это, я думаю о том, что «укороченная ее жизнь» оказалась в полтора раза длиннее жизни непутевого внука. Оказалось, что укорачивал он активно (это стало ясно теперь) жизнь свою.
Дед не говорил ничего. Я вообще не помню, чтобы он хоть что-то когда-нибудь сказал. Он сидел в своей мастерской на первом этаже и из некончающейся серебряной проволоки неутомимо крутил свои незатейливые сувенирные рокайли.
Своей огромной, совершенно лысой головой и большой рыхлой фигурой он очень походил на Виктора Шкловского, принявшего, как мне тогда казалось, обет молчания. Уже в одном этом был нонсенс - молчащий Шкловский! На его лысой голове магнетически притягивала взгляд огромная, как лунный кратер, вмятина. Бог знает, как это правильно по-медицински.
В оккупацию, во время бомбежки, его ранило осколком советской бомбы. Немецкие санитары подобрали его в городских развалинах, отвезли в госпиталь, где немецкий военный хирург сделал виртуозную трепанацию и аккуратно зарихтовал проломленную голову.
Как это ни удивительно, после войны «СМЕРШ» его не тронул, в лагерь он не попал, и в армию его, как инвалида, естественно, не призвали. Так, числясь по артели инвалидов, он таинственными способами добывал себе проволоку из дефицитных цветных металлов и крутил из нее: «Ялта-1945»… «Ялта-1955»… «Ялта-1965»… А когда стало сдавать зрение, свое ювелирное хронологическое рукомесло перепоручил сыну. И на ялтинских сувенирах многих местных умельцев по-прежнему красовалось: «Ялта-1975», «Ялта- 1985»…
Внуку от их способностей не досталось ровно ничего! Он даже гвоздя не мог забить. В студенческие годы нам пришлось побывать в «стройотряде». Его технических «способностей» хватило только на то, чтобы разгружать вагоны с цементом.
Мне не раз приходилось видеть, как бабка, чертыхаясь и свистя прокуренными легкими, тяжело взбиралась по крутой лестнице на второй этаж террасы с молотком в руке, чтобы забить в стену очередной гвоздь: опять какого-то художника, или просто приятеля, угораздил подарить акварель, фотографию или вообще что-то невообразимо абстрактное.
Впрочем, был в жизни деда эпизод, который неким мистическим образом, несомненно, отразился на жизни внука. Не помню, с кем и по какому поводу, мы завалились к поэту на Балаклавскую и во дворе, под сенью легендарного «шафранового ранета», продолжили свой смутный литературный спор, начатый еще на набережной, на пороге дежурного гастронома.
Будучи по какому-то неведомому поводу под шофе, дед, слыша наши литературные разговоры, неожиданно вмешался в наш спор. Мы с Сергеем переглянулись: только нам с ним было понятно, что это значит, - дед заговорил! И, чтобы мы не очень кичились своим филологическим образованием, принялся вспоминать свою молодость. Мол, для русской поэзии и он человек не посторонний.
Это было в тот год, когда В.Маяковский в последний раз приезжал в Ялту. Дед, будучи молодым человеком, отправился на выступление столичной знаменитости. Но очень скоро понял, что попал не туда. Свое мнение он громко, чтобы все слышали, высказал соседу. В том роде, что, мол, зря потраченных денег. Маяковский внезапно прервал чтение и обратился в зал с вопросом:
- Так что, может быть, вам вернуть ваш рубль?
И неожиданно услышал дерзкий ответ:
- Премного обяжете!
Поэт достал из «широких штанин» рубль, молодой человек, не тушуясь, подошел к эстраде, с поклоном принял деньги и, обращаясь к невидимому в зале знакомому, сказал, чтобы опять-таки слышали все:
- Пошли лучше выпьем пива. Я ставлю!..
Их проводили аплодисментами, и Маяковский, что с ним в последние годы случалось все чаще, не нашелся что сказать в ответ.
Видимо, в отместку за эту эскападу судьба распорядилась таким образом, что собственный внук сам стал поэтом. Стоит только уточнить - очень хорошим поэтом! А такие, как правило, живут «на разрыв аорты»:
Испытайте себя на разрыв!
В невесомое тело вложите
тяжесть боли, как тяжесть горы,
тяжесть воли, как солнце в зените.
Испытайте! И станет не в счет
все, чем жили бездумно и смертно.
Как иначе измерить еще
нам свои невозможные недра?
И, считая зашкаливший пульс,
как Ваятель, испачканы в глине,-
Испытайте! Порвется – и пусть!
…Как блистает душа посредине!
Пожалуй, не будет большой натяжкой попытка усмотреть в этих строчках, кроме всего прочего, скрытую тонкую аллюзию, в которой невольно отразились впечатления его детства от занятий деда.
Внук так и останется жить в наследственном доме, в городе, в котором родился, и в котором судьбой ему было уготовано провести свою недолгую жизнь.
Мы в Ялте сойдемся промозглой,
где, косо раздвинув туман,
системой ветвей кровеносной
полнеба объемлет платан.
Мы спутаем время - не место,
Стекляшка забытая, -ах!-
чтоб снова прекрасно и тесно
толпиться в твоих зеркалах.
Всего-то полшага и через
какой-то дремотный порог,
чтоб снова таинственный херес
мерцал на столе, как цветок,
собрать в неминуемый круг
навечно! – рисунком наскальным
невечных друзей и подруг…
Отсюда сквозь ветер и воду
пространства дождливого сплошь,
скажи, ты из них хоть кого-то
за дальним столом узнаешь?
И, если узнаешь, - печально
запомни, пока не смела
буфетчица с мути зеркальной
их лица, как пыль со стекла.
Пришло время, и, как он предполагал, мы «сошлись», но уже без него. С общим приятелем, давно ставшим иностранцем, мы неожиданно встретились в этом же городе и сидели в этой же «забытой стекляшке», но отражаться, кроме нас двоих, в зеркалах было некому. Грязная, неопрятная бродяжка, которая по возрасту вполне могла оказаться нашей давней подружкой, за соседним столиком шурудила бумагой в недрах своих задрипанных сумок и что-то, чуть ли не стихи, бормотала себе под нос. Наконец, найдя искомое, нетвердой походкой она подошла к нашему столику и протянула какаю-то потрепанную книжку:
- Мужчины, купите хорошего автора. Мне похмелиться нужно.
Я взял книгу, а друг, не глядя, сунул ей бумажку:
-Отвяжись!
-Коля, - сказал я ему,- посмотри, что за книга!
- Я же говорила, что книга хорошая! – встряла бродяжка, видимо, надеясь на более серьезный и длительный контакт.- Новиков… «О душах живых и мертвых»…
- Бабель говорил, что жизнь изо всех сил старается походить на литературу!- сказал приятель. - Забирай свои «души» и катись похмеляться!
Бродяжка без сожаления забрала книгу, - деньги-то получила, - и пошла к стойке. А я увидел, как за ее спиной, в одном из бесчисленных зеркал, явственно мелькнула пьяненькая мармеладовская ухмылочка нашего общего друга. Только не Алексея Никандровича, писавшего о народных демократах и борцах с царизмом, а Сергея Леонидовича, писавшего, в отличие от своего однофамильца, только о себе. Но, как оказалось, в его стихах мы без труда узнавали и самих себя, и свою общую безалаберную юность.
«Нас мало. Нас может быть, трое…» - хихикая, скажет он напоследок, отражаясь в зеркалах, и растворится, чтобы теперь незримо сопутствовать нам в нашей прогулке по городу, который он знал и любил и который тихонько предал его, а теперь изо всех сил старается стать неузнаваемым, мол, моя хата с краю, я ничего не знаю. Врешь, все ты знал, все ты видел!
От прошлого камня на камне…
Но в улочках, грустных слегка,
наверное, старость и та мне
смертельно не будет горька.
Не будет тебе старости, Сергей Леонидович! Едва переступив порог пятидесятилетия, ты стал уже совершенно чужим в своем родном городе и ходил, ничего не узнавая и не понимая. Не понимая и не принимая того, во что стремительно превращалась Ялта. И каждый, кто хоть на минуту останавливался рядом, или садился посидеть с тобой на набережной под платаном, слышал твои, давно ставшие риторическими, вопросы: «Почему?..», «Почему все так происходит?..», « Как же все это случилось?..» Вместо ответа ты получал от кого полтинник, от кого рубль. А знакомые, откупившись по мелочи, спешили сбежать по своим насущным мирским делам.
Я не умру, покуда на земле
мне дело есть – дышать, любить и плакать,
и в доме рамы утеплять к зиме,
и жизнь глотать хмельную, словно брага…
Выходит, все свои земные дела поэт переделал. Он и в этих строках предрек свой удел, и поэтическая метафора воплотилась в его повседневное нетрезвое бытие. В последние годы он уже ничего не писал и вообще стал печальной городской достопримечательностью. Поэт от Бога, один их первых лауреатов городской литературной премии им. А.Чехова, подборки стихов которого трижды (!) публиковались в «Новом мире», жил, помышляя только об этой «хмельной браге». Инстинкт самосохранения у настоящих поэтов приглушен или вообще напрочь отсутствует. Долгожительство в поэзии обеспечивается преимущественно сервильными одами и стихами к юбилеям. Настоящий автор безоглядно «играет на разрыв аорты» и, как правило, испытания этого не выдерживает.
Человек, взглядывающий на небо и звезды чаще, чем себе под ноги, рано или поздно рискует, опустив глаза, не узнать ни мостовой, ни улиц, ни пешеходов на них:
…я выдержал главный экзамен,
и отныне мне жить на земле
с устремленными к небу глазами,
о земной забывая золе.
Конечно, долго так продолжаться не могло. Все чаще и чаще он стал спотыкаться, и в прямом и в переносном смысле, на мостовых, где, казалось, знаком был каждый камень.
Есть грустная радость – бесцельно
по улицам ранним брести,
где уголь в пещеру котельной
спешат кочегары сгрести,
где пахнет печатною краской
газетных доставок и лишь
единственный встречный –с коляской
расклейщик свежайших афиш.
Сегодня, бродя целый день по улицам и набережной, мы с трудом отыскали два-три места, которые не изменились за эти минувшие годы. Одного взгляда на такой уголок раньше было достаточно, чтобы безошибочно узнать в нем Ялту.
В агрессивном пафосе переустройства неузнаваемо меняется Ялта. И я подумал, что сегодня с трудом удалось бы найти места, где бы он захотел сфотографироваться.
Конечно, конечно… По праву,
И впрямь в толчее городской
кому он, бедняга, по нраву,
в подтеках и саже печной?..-
писал он в стихотворении «Сносят дом». Со сборником его стихотворений, как с очень подробной картой, можно было путешествовать по городу, который остался только в памяти. И, конечно, самым главным местом в этом городе был его родной дом, на Балаклавской:
Продрогший сад, окно родного дома,
где печь поет высоко, однотонно,
где сквозняков по осени не счесть,
и снова жизнь, как в юности,- бездонна…
О, мало ли в Заречье счастья есть!
И стихотворные строчки концентрическими кругами снова и снова будут расходиться от этого самого главного и важного в его жизни центра:
Падают яблоки в нашем саду.
Ночь – точно ящик с волшебной пружинкой.
Кажется, кто-то в промокшем саду
учится тайно стучать пишмашинкой.
Яблоки были мелкие, кривенькие, кажется, он называл их шафрановым ранетом и уверял, что лучше их не найти во всем городе. И каждый новый гость обязан был попробовать это «чудо». Сохранились ли письма его многочисленных друзей и приятелей, имена которых теперь составляют историю сегодняшней литературы?.. Помнят ли они когда-то очень знакомый адрес? Чувствуя это, он сам писал:
Я вспомню прощенно и больно
наш дом, утонувший в снегу…
Я вспомню, я вспомню, - вот только
Не вспомнить дороги к нему.
Нам вспоминать адрес не было нужды, но почему-то, бродя по городу, ни я, ни мой московский друг не повернули на крутую узкую улочку и не захотели подойти к знакомой зеленой калитке.
Вместо этого мы остановились возле потрепанного мужика, торговавшего старыми книгами.
- Вы что-то ищете?.. – спросил он заинтересованно. – Вот могу предложить, совсем по дешевке. Только потому, что без почину стою.
Приятель взял книгу и сказал, ни к кому не обращаясь, грустно-равнодушно:
- Жизнь изо всех сил старается походить на литературу… Все бы ничего, но эта «литература» - наша собственная жизнь.
Видя, что я ничего не понял из его слов, он молча протянул мне книгу. Это была его книга, которую он когда-то подарил Сергею Новикову. На титульном листе стоял его крупный размашистый автограф. Продавец оживился:
- После Леонидыча много хороших книг осталось...
Но приятель без сожаления закрыл книгу и молча положил обратно на парапет. Я вдруг почувствовал, как от реки пахнуло ледяной промозглой сыростью, и, не оборачиваясь, понял, что за нашими спинами стоит, виновато потупив голову, невысокий рано состарившийся человек и бормочет что-то до боли знакомое:
В эту ночь мне приснились невнятно
все, кого я когда-то любил.
Были жесты и лица их смутны,
и ложились слова невпопад,
и казалось мне, спящему, будто
перед ними я так виноват.
Да, уходят любимые наши
в сновиденья, под слой тишины,
где мерцает экран непогасший,
наделяя нас чувством вины.
Но не вымолвят гневного слова.
И упреком – не облегчат.
Только тихо из мрака ночного
С укоризной глядят и глядят.
Мне хотелось обернуться, но я почему-то знал, что делать этого не стоит. «Заречье» превратилось в Зазеркалье, и не разобрать теперь, что в чем отражается и кто перед кем виноват. И особого счастья нет ни по эту, ни, тем более, по ту сторону. |
Круги ВолошинаВиктор Каган
Раздел:
Я стал строками книги в твоих руках.
М. Волошин
1
Удавка времени. Захлестнутый ошейник.
В чумном пиру хрипатый конвоир.
А там в Крыму божественный отшельник
Из вечной глины месит хрупкий мир.
Венок на голове. Вину в бокале
От боли то белеть, а то краснеть.
Он лепит мир, которому едва ли
Придется в этом мире уцелеть.
Молчат сторожевые серафимы.
Тачанки туч гремят над головой.
Но купины кусты неопалимы
И голос бьется кровью горловой.
2
Говорили о том и об этом,
Оплывала, мерцая, свеча
И печальным тоскующим светом
Ангел молча витал у плеча.
Говорили, как жизнь провожали,
Как готовились к встрече с Творцом,
Слезы солью земною дрожали,
Навсегда расставаясь с лицом.
Говорили – не наговориться,
И стоял в отдаленье рассвет,
Лишь поскрипывали половицы
Под размеренной поступью лет.
Говорили, и шепот сливался
С тихим шелестом жизни в виске,
И светящийся круг разливался
По мореной кухонной доске.
Говорили, как плыли сквозь сети,
Что для нас в небесах сплетены,
Как волхвы, как пророки, как дети –
Не нарушив земной тишины.
Киммерийские пряные ночи.
Расцветает терновый венец.
И рассвета серебряный кочет
Окунулся в кровавый багрец. |
ТавридаВиктор Каган
Раздел:
Заката солнечный желток
Неслышно катится на запад.
Солоновато-пряный запах
И остывающий песок,
И нежно холодит висок,
И море сонно тяжелеет…
От маяка наискосок
Вдруг парус белый заалеет
На миг и скроется из вида.
Сомкнутся Запад и Восток,
И горизонта поясок
Вот-вот скользнет к ногам Тавриды.
|
В БереговомЯрослава Шумляковская
Раздел:
Паутиной затканы углы,
Виснут в ней сухие мухи, мошки,
Паучище, как большая брошка,
Ловко судьбы их собрал в узлы.
Батюшки, да он здесь не один:
Мышка юркнула из-под кровати,
Черноглазенькая , в пыльной вате
Мастерит гнездовье для родин!
Запустение в Береговом,
Дом грустит, печален без хозяйки,
Наберу полыни-размахайки,
Паутину обмету кругом.
Я одна здесь буду зимовать,
Слушать волн суровое роптанье,
Чаек добродушное стенанье,
О прошедшем счастье горевать.
Только бы, конечно, не болеть!
У соседей не попросишь спички:
Тот – татарин, лютый по привычке,
У другого мат свистит, как плеть.
А соседка до того жадна –
С дуру не дала воды напиться.
Как к такому будешь относиться?
Платит, мол, по счётчику она.
Зла вторая – оторопь берёт.
…Заманить неплохо б домового
Или постояльца молодого!
Всё же это, если повезёт.
На худой конец куплю кота –
Рыжего прекрасного мурлыку,
Баловать рыбёшкой, кашей с тыквой,
Лишь бы отпустила маята. |
В День Победы (баллада о матери)Ярослава Шумляковская
Раздел:
В День Победы у соседей – свадьба:
Пляшут, молодёжи – полон двор!
Вволю насмотрелась баба Надя
На невестин дорогой убор.
И домой пришла, под образ села
Как обычно, света не зажгла,
Слышит: - Мама, как ты поседела!
Дорогая, как твои дела?
Впрямь иль показалось, что напротив
Сын погибший – за столом сидит?
Сын в войну служил на Крымском флоте,
А теперь вот с нею говорит!
Без тебя, сыночек, свет не милый,
Горе невозможно утолить,
Ощущаю, как в себе носила,
Только силы нет опять родить.
Наяву и в снах веду беседу,
Тяжелее всяких мук – судьба.
Впереди себя прислал победу!
Что ж так долго не было тебя?
… Снимок, увеличенный в райцентре,
Похоронки – выцветший листок,
Бескозырки золотые ленты,
Что проездом позабыл сынок. |
Ночь на Чатыр-ДагеДмитрий Дрозд
Раздел:
Ветер о пряники гор стёр алмазные зубы.
Не удивит никого даже лет миллион.
Звёзды глядят в человека в подзорные трубы,
Как - на вершину взошедший - ничтожен он.
Веришь ли в Бога? Ответ не расслышать. Неважно -
Вечен овечий граничащий с паникой страх
Смерти, хотя до сих пор самолётик бумажный
Первой главы Бытия так же кружит в горах.
Будь же подобен Адаму его наслаждением -
Всё именуя, звучи над пространством немым:
Небо. Земля. Свет! Вселенная. Дерево. День и
Ночь. Бесконечность. 4-го августа. Крым. |
Волшебный подарок (легенда)Екатерина Лисовая
Раздел:
Было время до всяческих старых и новых историй,
Когда люди не очень умели делить на своё и чужое…
Жил пастух, он водил своих коз по ущельям и склонам,
И доволен бывал, когда козы довольны бывали.
Ну и вот, пробираясь в лесу каменистой тропою,
Он набрёл на ручей, о котором доселе не ведал.
Пили козы, и пил козопас, и была та водица
Слаще ангельских песен и девушек юных свежее.
Тут хозяйка ручья, синеглазая нежная нимфа,
Козопасу явилась, и гневно дрожал её голос:
«Что ты делаешь, эй, существо с бородою косматой,
Человек называемый, пахнущий хуже, чем козы!
Ты и стадо твоё – пьёте вы возмутительно много.
Мой ручей, моя радость, иссякнуть от этого может!»
Козопас поначалу лишь писк услыхал комариный,
Но, прищурившись, вдруг разглядел синеокую нимфу,
Меж травинкой и камушком белым стоявшую гордо.
Обмер бедный пастух, повалился в траву с перепугу,
Ибо знал он за нимфами множество подлостей женских,
Что опасней стократ в сочетании с силой волшебной.
«Пожалей, не губи моё стадо, великая нимфа!
Я такой, я сякой, я мужлан неотёсанный, грубый,
Недостойный дикарь, я под стать этим тварям рогатым…»
Так вопил козопас, а прозрачная нимфа смеялась,
Потому что лицо он в ручей погружал в промежутках
Между криками, жадно лакая хрустальную влагу,
Задыхаясь и булькая, а в бороде его тёмной
Сотни радуг алмазных, как рыбки в сетях, трепетали.
«Уходи, козопас, ты ручей мой волшебный осушишь.
Но тебя я, пастух, не хочу отпускать без подарка.
Преклони своё ухо, и тайну на память получишь.»
И в поросшее шерстью, немытое, жёсткое ухо,
Словно перстень в колодец, прекрасная канула тайна;
И обшарил потом козопас полуостров родимый;
И нашёл, что искал; и на время от всех удалился;
И в назначенный срок он с кувшином к сородичам вышел,
В миски, шапки, ковши, котелки или просто в ладони
Наливал козопас из кувшина огромного щедро
Живоносный напиток, подарок хохочущей нимфы,
Порожденье цветущего, благословенного края,
В нём купается солнце, в нём пурпур божественный тает,
В нём прохлада ночная, в нём жаркая нега свиданий.
Эту песню лозы подхватили немедленно люди,
В каждый дом отнесли – эта песня жива и поныне.
К ней любой виноградарь по строчке своей прибавляет,
Виноделы поют её звонко века за веками.
Это песня земли, песня ветра и крымского солнца.
В ней припев – золотые, зелёные, синие гроздья.
В ней куплет – пожеланье здоровья и радости чистой.
Подыми свой бокал – в нём прекрасная нимфа смеётся! |
АссольЛюдмила Некрасовская
Раздел:
Ты заказывал устриц в прибрежной таверне
И лениво с подвыпившим боцманом спорил,
Ну, а я грациозною маленькой серной
Прибегала к тебе на свиданья у моря.
Мы бродили вдоль берега вечером длинным.
Ты показывал мне корабли у причала.
Я тогда поняла, что твоя бригантина
Для тебя много больше любви означала.
Ах, зачем я когда-то поверила Грину.
Видно, в этом ошибка моя заключалась.
Как мечтала я встретить твою бригантину,
Как ждала, что сверкнет для меня алый парус!
Только сказка и жизнь – это разные вещи.
Ты поднял якоря с предрассветным приливом.
Это в сказке любовь морем ласковым плещет.
В жизни – белые чайки кричат сиротливо. |
КрымскоеОльга Сорокина
Раздел:
В этом городе солнце жерделями сыплется с веток
И искрится песчинками в волнах, ласкающих кожу.
День сменяется днем. А частичка души моей где-то
В переулках Москвы караулит тебя. Но не может
Разыскать, рассказать, как я здесь бесконечно скучаю.
Как часами бесцельно брожу по бескрайнему пляжу,
Прихватив неизменные парочку булок для чаек,
Телефон, минеральной воды и грамм двести грильяжа.
В этом городе вечером время для легкого бриза,
Молодого вина и минут в ожиданьи заката,
Когда солнце целуется с морем. Но мысли капризны,
Снова где-то в Москве. И мерещится мне, как когда-то
Ты меня целовал так же нежно... Болею тобою.
Не спасают ни южное солнце, ни море, ни горы.
Забываюсь лишь ночью, когда, сговорившись с луною,
Карадаг соблазняет купаться. Красивый и голый.
|
Балаклавские сныНиколай Осадчук
Раздел:
Аскольду Демерджи
Нас сегодня венчали
Дремучие сны в Балаклаве.
Мы глаза с поволокой
Теряли в камнях Чембало.
Севастопольский мент уточнил:
Наносили визит бабе Клаве.
Я от этой скабрезности
Лёг, как баклан, на крыло.
Лодки с женскими формами
Сохли по греческим ветрам.
Их шершавые скулы
Насквозь протыкал сельдерей.
Здесь когда-то рождались и жили
Димитры, Деметры –
Терпкий херес пивали
В таверне «У трех якорей».
А потом уходили в моря –
К амазонкам, циклопам,
Бронзовели от солнца
И крепли в осенних штормах.
Их знавали в Трабзоне,
Созополе и Синопе.
Вдоволь соли и гонора
Колобродило в их именах.
Всё в подкорку ушло,
Растворилось в эфире туманном.
От славянского слэнга
Катилось светило на вест,
И свистели в крутом бейдевинде
Бизани бакланов,
И из храма «Двенадцать апостолов»
Плыл благовест.
Насекомый джаз-бэнд
Боговал в винограднике справа.
Барк-автобус скрипел,
Задевая неровности дном.
До свидания, греки!
До свиданья, пока, баба Клава.
Мы вернёмся еще
И отравимся крымским вином… |
Страница:1 2 3 4 5 6 7 8 9 |
|
