|
Раздел: Заливы гулкие земли глухой и древней… «Дорогая и непобедимая братва! Ребятушки удалые и милые сестрицы! Мы, экипаж и бессменное руководство баркаса “Нет безотцовщине!”, потерпевшего крушение в Тихой бухте, взываем к помощи вашей, ибо одна у нас токмо надежда осталась — на вас, родимые. Отчалив из-под стен полурастащенного на кирпичи Коломенского кремля, издревле бывшего оплотом ненавидимого нами государства — чудища обла и стозевна, — мы поставили перед собою великую цель — принести бездонное счастье анархизма всем труждающимся и праздношатающимся, независимо от их происхождения, вероисповедания и прочих расовых отличительных особенностей. Пройдя Оку, Волгу, благополучно миновав канал Волга — Дон, Азовское море и Керченский пролив, очутились мы у благословенных брегов древней Тавриды, но тут нашего боцмана Валеру Художника внезапно вывалило за борт, в связи с чем баркас “Нет безотцовщине!” был вынужден пойти вслед за ним по причине их взаимной привязанности. Но! Мы всё равно не сдадимся! Мы проклинаем тот день и час, который так подло нас обломал, и шлём президенту Ющенко своё проклятие: пусть народы знают, что он, сучий пёс и собака, не продержится на своём жовто-кровавом троне дольше отмеренного и рассчитанного — и будет свергнут атаманами Вольной Новороссийской Республики, куда на правах братского полуострова войдёт не менее (а может быть, и более!) вольный Крым. Гуляй-Поле нам поможет. Тем более что среди нас — прямые потомки дальних родственников батьки Махно и надёжные ходы в администрацию Гуляй-Польского района. Да здравствует вольная Таврида! Да здравствует Столица Степей! С анархическим приветом, Батько Ольгерд Гинц Батько Гришака Фоменко». — Смотри, наши е-мэйлы не забудь указать, — подсказывал я Олегу, который смачно выводил буквы этого отчаянного послания. А сидели мы действительно на пустынном берегу близ Коктебеля, охваченные необъяснимой тоской по спешно выпитому хересу. В опустевшую бутылку Гинц уже вкручивал свиток, тщательно запакованный в целлофановый пакетик: — Как думаешь, не промокнет? Чернила развезёт — не прочтёшь ничего… Я пощупал пакетик: — Вроде герметично. Обязательно надо ещё саму пробку чем-нибудь вроде сургуча залить. Берег был завален пустыми пластиковыми баклажками из-под воды и пива. С одной из них мы скрутили крышку и стали плавить огоньком зажигалки, капая на вдавленную в горло пробку и прижимая застывающую грязно-синюю массу серым голышом. Под ногами шуршали коряжки и сухие водорослевые пучки. Вода оказалась ледяной, так что заплыть в море, чтобы подальше кинуть бутылку, никак не получалось. Бутылка улетела недалеко, гулко булькнула и всплыла. Теперь её уже не перекинуть. Прибьёт к берегу или не прибьёт — чёрт её знает. Скорее всего, прибьёт, и скоро, а никто и не подберёт. А если и подберёт, то вскрывать вряд ли станет. Так и останется лежать среди унылого прибрежного мусора. — Хорош умиляться! — окликнул меня Гинц, удаляясь в сторону мыса. — Давай лучше камушков наберём. Гляди, сколько тут ещё. Я в них просверлю аккуратные технологические отверстия, нанижу… или нанизю… короче, ты меня понял — на нить всё это добро присобачу. Будет, к примеру, настоящая нить… э… Ариадны. Ты ведь свою дочь гипотетическую Ариадной назовёшь, так? — Сам ты Ариадна. Назови лучше сына Горыней. Внуки Горынычи будут. — Нет уж, Фоменко. Я так скоро жениться не собираюсь. Даже на Верке. Никакого у тебя писательского воображения, ей-богу. Упрёшься в своей гуманитарной дремучести — а девушке даже розочки единой не подаришь. Гинц нагнулся, подобрал зелёный камушек и швырнул в море. — Опять стекло. А ты, Фоменко, ещё и на коня налегаешь. Нет чтобы самосовершенствоваться, править свои тягучие воспоминания о ташкентском детстве. А лучше — о современных людях писать, о молодых, динамичных, в меру непьющих офисных работниках, которые и слыхом не слыхивали про твой «Новый мир», но рвутся делать новую Россию, о карьере, конечно, не забывая. Ага. Прямо сейчас брошу тебя тут одного на полудиком побережье, голого и разглагольствующего, и побегу сломя голову к ноутбуку. — Иначе выходит, — продолжал Гинц, — что ты пустой талант, как говаривали в девятнадцатом веке. Пустой. Да после этих моих слов ты просто обязан нацепить себе на шею мельничный жёрнов — и в море, в море. Когда мы добрели до оконечности мыса, солнце уже скрылось, удалившись за бесконечные пожухлые холмы. Ветер сбил на одну сторону прямые и бесцветные, как степная трава, волосы Олега, плечи его угрожающе покраснели, а широкая мускулистая спина вся так и розовела. Надо было возвращаться назад — в Содом, как мы называли вечерний Коктебель, к друзьям-волошинцам, тем более что Вера заждалась Олега, а он всё слал и слал ей нежные эсэмэски, зачитывал мне её ответы и несколько раз просил сфотографировать его на телефон, приговаривая: «Пусть пока возбуждается», — но фотографии почему-то не отправлялись. Под осыпающимся утёсом мы натянули джинсы, накинули рубахи. Гинц проверил паспорт: украинская миграционная карта, выданная в самолёте, оказалась на месте, никуда не выпала, а в ней — вписанное мной по просьбе Гинца прямо в графу Им’я не только имя его, но и отчество: ОЛЕГ АЛЬФОНСОВИЧ. Осталось ещё два свободных квадратика, которые Олег Альфонсович заполнил восклицательными знаками, по три на каждый. А графы По батькові не было вовсе. — Спрячь-ка в свои портки, а? — Протянул мне свой паспорт Гинц. — У тебя надёжней. А то у меня карман оттопырило. Только-только, ёлы-палы, презервативами запасся. С нашим коньячным марафоном как-то совсем не до того было — вот те крест! Назад пошли поверху, устало озирались на море, и оно быстро пропало из виду. На пыльной дороге встретили двух охотников, по виду из местных. Гинц пристал к ним с просьбой дать ему пальнуть из ружья. Хотя бы в столб. И за деньги. Сторговались на пяти гривнах. Благоговейно подхватив деревянно-стальное орудие, Олег покачал его на руках, несколько раз прицелился — и спустил курок, словно не ожидая выстрела. Бабахнуло так, что Гинц едва не выронил ружьё. Глянул на меня круглыми и счастливыми глазами: — Нет, ты видал?! Эк меня тряхануло! Мужики-охотники даже не улыбнулись. Стояли рядом и молча курили. На их морщинистых лапах, пониже закатанных рукавов, в зарослях седеющей шерсти синели нечитаемые от времени надписи. В Коктебель мы вернулись уже по темноте. Гинца в его номере ждала издёрганная, чуть всплакнувшая Вера. Обошлось без скандала. Заметив, что Олег весь обгорел, она всплеснула руками, отчитала его за бездумное сидение под палящим солнцем и побежала за сметаной. Я заметил, что теперь-то ему точно быть белым человеком, и, достав из рюкзака набор стальных стопок в кожаном чехольчике, предолжил перед выходом в свет согреться коктебельским четырёхзвёздочным, и Гинц, конечно, заупрямился было, но тут на пороге появился безумный Илья, Верин бывший парень: — Здорово, отцы! Слыхали новость? Коровин мне больше не наливает! Далее следовала порция фирменных баек, к которым я сочувственно прислушивался, несмотря на их вопиющую неправдоподобность, а Гинц сделал скучное лицо и временами вставлял своё веское слово: «Хорош заливать-то, а?» Безумный Илья расписывал всё более новые и фантастические подробности того, как он в одиночку пропил целый театр, а потом отправился на юга, пересаживаясь с одной электрички на другую, и менты, повязав его в невменяемом состоянии, обнаружили при нём немецкий паспорт и отправили прямо из города Воронежа в город Дуйсбург, где его ждала бабушка Марта и целый месяц пекла для него пончики — целый месяц одни только пончики! И ни капли шнапса! За этот месяц для местных пенсионеров, среди которых не было ни одного немца — а в Германии теперь вообще туговато с немцами! — безумный Илья организовал тоталитарную секту, настоящий деструктивный культ Павлика Морозова (по-ихнему Пауль Айсберг называется), а себя он объявил грядущим и усовершенствованным воплощением этого самого Айсберга, нарисовал шариковой ручкой автопортрет и заставлял семь раз в день приносить ему в жертву ёжика. Историю безумного Ильи прервала Вера, вернувшись с баночкой сметаны. Погнала его, конечно, пинками. Да и я поспешил ретироваться, тем более что четырёхзвёздочного в такой обстановке уже не отведать. А глубоко за полночь, считай под утро, когда утомлённые развлечениями курортники почти разошлись по своим курятникам и отелям, а богемная публика всё ещё бродила по набережной, я встретил у ворот Волошинского дома взбудораженного Гинца, со следами сметаны на лице. — Людей надо уничтожать, — сказал он мне. — Гляди, сколько мусора. Как по свалке ходим тут. Дай-ка мне твою трубочку, затянусь пару раз… А мне сегодня Верка объявила, что ждёт от меня ребёнка. О как. Нежданно-негаданно, да? Это тебе не межпланетная диверсия гуманоидов по внедрению вселенского пофигизма. Такие, брат, дела. Сегодня вечером многие и правда видели над морем НЛО — группу загадочных огней, которые то замирали на непонятном расстоянии от суши, то метались из стороны в сторону, как разбуженные с похмелья Гинцы. Видать, космический баркас «Нет безотцовщине!» терпел крушение где-то у берегов Турции, а из него вылуплялся и разбухал псоглавый, что твой святой Христофор, президент всея Украины, и его алые шаровары застилали полнеба, покрывали собой всё Чёрное море и грозились удушить в зародыше новую махновщину. Сильно штормило. На волнах мирно покачивались священные кирпичи Коломенского кремля, а безумный Илья, бросаясь в пучину, пытался перевести их на чистую немецкую литературную мову. |