|
Раздел: Статьи о современной русской литературе (неопубликованные) Всю сознательную жизнь я делал странные и бесполезные открытия. К примеру, обнаружил однажды, что Молчалин вполне может произносить свой текст с саркастичной издёвкой, вкладывая в него совершенно противоположный смысл, а соль «Моцарта и Сальери» в том, что Моцарт знает, что он пьёт, – и всё-таки пьёт. Продолжая пушкинскую тему, не могу не вспомнить, что, оказывается, впервые неологизм «перестрой-ка» употребил вовсе не Горбачёв, а Мельник из «Русалки», обращаясь к обманутой князем дочке: «…То здесь, то там нужна ещё починка, // Где гниль, где течь. Вот если б ты у князя // Умела выпросить на перестройку // Хоть несколько деньжонок, было б лучше…» (Как известно, выпросить так и не удалось.) Вот так однажды я наткнулся на непереведённое эссе американского поэта Дональда Холла с интри-гующим названием «Смерть “смерти поэзии”!», где он пишет: «Всё меняется, и всё остаётся по-прежнему. По-эзия всегда в превосходном состоянии лет двадцать – тридцать назад, в то время как теперь катится ко всем чертям». А среди «нынешних двадцатилетних», на поэтических вечерах «испытывающих чувства, близкие к религиозным, непременно найдётся кто-нибудь, кто в 2020-х напишет эссе, объявив миру, что поэзия гниёт в могиле». Казалось бы, что общего между нашей поэзией и американской? Оказывается, раздающиеся крики о скоропостижной её кончине в свете очередного падения нравов по сравнению с прошлыми десятилетиями. Что ж, поэзию хоронят регулярно – не в этом ли секрет её бессмертия? Поэзия слишком сложное искусство, чтобы судить о нём легко. Сложность поэзии – не порождение прихотливой авторской воли, а имманентно присущий ей атрибут. Будучи чрезвычайно разработана как вид искусства, она развивалась и развивается в собственном ракурсе, замыкаясь в своих границах и ограничивая число своей паствы. Для поэзии как искусства характерно то, что она всегда на тонкой грани между звуком и смыслом, музыкой и речью. Она сугубо ассоциативна и внутренне противоречива. Что и говорить, в русской традиции у поэзии особое место, однако она обладает теми же «признаками истинности», что и любое другое творчество. Так, на неё распространяется главная дихотомия искусства как такового – проблема элитарности-утилитарности. Также, если искусство не «пластмассовое», оно является мощным психоанальгетиком, будучи способно выполнять такую специфическую функцию, как утоление ду-шевной боли через надрыв. Плюс ко всему, любое искусство решает свои задачи тем, что их перед собой ста-вит, и самый главный вопрос, естественно, – о смысле жизни, любой ответ на который заведомо неточен и не-полон. Всё это, повторяю, свойственно искусству вообще. Сложность в том, что когда мы произносим «по-эзия», то имеем в виду нечто совершенно определённое – я бы сказал, свой собственный образ поэзии, соот-ветствий которому во внешней среде найдётся не так много. А лишённые в подобном разговоре сколько-нибудь объективного инструментария, мы тем более вынуждены то и дело сбиваться на стереотипы. Если честно, образ поэзии для большинства из нас – это то, что нам прочитали в детстве, и то, что мы прихватили на уроках чтения в начальных классах. (Грубо говоря: Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Фет.) В те-чение жизни мы прочитываем массу текстов, нам нравится то или это, но я уверен: ассоциация со словом «по-эзия» – тот самый импринт раннего детства, от которого никуда не денешься. Что делать, – этот золотой фонд русской классики призван воспитать вкус среднестатистического человека, что он с успехом и осуществляет. В результате перед нами тот, кого Леонид Костюков когда-то удачно назвал «наивным ценителем». Иными словами, в подавляющем большинстве случаев представление о поэзии – это наши детские вос-поминания о поэтической классике в облегчённом варианте. (Конечно же, без стереотипов прожить нельзя, ведь они выполняют важную задачу – освобождают нас от необходимости размышлять и развивать в себе вкус.) Ну ладно, классика, – а что дальше? А дальше, если вы помните, – поэтический авангард ХХ века, за-слуга коего в том, что слово последовательно освобождалось не только от шелухи обыденных смыслов, но и от значения как такового. В этом смысле изобрести что-то принципиально новое в деле разрушения словесной ткани вряд ли уже удастся. Правда, все эти буржуазные «измы» в начале 1930-х были прихлопнуты железной эрой казённого оп-тимизма, когда уполномоченные кухарки добрались и до литературы. Так что ко времени оттепели, когда ли-тература стала функционировать по более или менее литературным, а не юридическим законам, возникла не-обходимость в поэтической линии, которая бы, не входя в конфронтацию с господствующей идеологией, всё же вернула человеку его душу. Такой линией стала «тихая лирика», преобладающим мотивом которой явилась рефлексия над картинами природы, попытка найти в ней следы своего душевного состояния. То есть в какой-то мере это была попытка вернуться к «урокам чтения». Всё бы ничего, но, соединённая с ложной идеей русского мессианства и квасного патриотизма, такая соцреалистическая линия породила нечто, что по сравнению с теми же древними китайцами (Ли Бо & Со.), не догадывавшимися, что они древние, выглядело взглядом колхозника в конце трудовых будней, а высших носи-телей такой культуры превращало в её разносчиков – своего рода коробейников. Что делать: лубок не может быть глубок… (Если вы думаете, что таковых давно уже нет, вы ошибаетесь: любое региональное отделение Союза писателей России, куда плохих литераторов не берут, а хорошие не идут сами, – такая цитадель совет-ской литературы в самом плохом смысле этого словосочетания. Удивлены? Но вы же не удивляетесь тому, что в нашей стране несколько часовых поясов. Вот и вековых в ней как минимум два. И если вы хотите посмот-реть, что писалось, скажем, лет двадцать назад, поезжайте куда-нибудь в Сибирь и зайдите тихонько в местное лито.) Другая, и также официальная, линия – гапоновское «шестидесятничество», кормившееся с рук «партии и правительства» и развращавшее самоё себя и публику играми в «разрешённую свободу» – была ещё хуже, что, впрочем, не отменяет талантливости всех этих людей. Собственно, в этой ситуации всевластия «официальной поэзии» концептуализм просто не мог не воз-никнуть. Проблема его была только в том, что существовать он мог, питаясь исключительно плотью официоза. Как только Советский Союз рухнул, концептуализм околел с голоду. Концептуалисты не то замолчали, не то где-то тихо растворились. (Правда, стоит только начать закручивать гайки, и Феникс, я уверен, воскреснет.) И вот, наконец, «времена свободы». И что же? Неожиданно оказалось, что «на осколках самовластья», кроме многократно повторённого сакрального слова из трёх букв или бессмертного «Здесь был Вася», напи-сать-то и нечего. Это и было началом того, что называется «современная поэзия». Во-первых, сразу встал вопрос, что понимать под словом «современная». И действительно: понятие «современная» в данном случае явно некорректно, ибо для любого нормального воспринимателя культуры оно вбирает в себя всё, что пишется сегодня представителями всех действующих в литературе поколений. Идеологи новой поэтической волны быстро поправились: «актуальная». Но всё же: что это за «актуаль-ность», в чём она состоит? Трудно ответить на этот вопрос, не приводя примеров и не называя конкретных имён (хоть имя им легион), но отчего-то лично у меня в данном случае возникает подозрение как минимум об очередном самозванстве. Ибо когда я читаю то, что именуется «актуальной поэзией», то вижу следующее: 1. Упор на «фенечки» и «фишки», когда стремление быть ни на кого не похожим ведёт к повальной одинаковости. 2. Стремление быть слишком современным. То есть в тексте обязательно должны быть «эсэмэски», компьютерные термины и проч., чтобы никто, не дай бог, не заподозрил автора в несовременности. 3. Отсутствие силового поля авторского вдохновения, которое бы связало все элементы стихотворения «божественным узлом». Сделанность, рукотворность. 4. Следы небрежности, когда со строчкой явно носились, а не вынашивали. 5. Локальный смысл текста, невыход за пределы себя (что исключает возможность читательского «под-ключения»). 6. Неупорядоченность структуры (в частности, во многом случайный порядок слов и строк), ведущую к росту энтропии, а не к её уменьшению. 7. Неэкономный язык (как следствие предыдущего). И уж конечно, своих функций (см. выше) такая поэзия выполнить неспособна. Однако ничего страшного, а тем более чего-то нового в такой «актуальной поэзии» нет. Во-первых, все её корни следует искать в «измах» начала ХХ века. А во-вторых, по словам Д. Холла, «если вы пишете о сего-дняшней поэзии, то должны знать, что большинство стихов ужасны, – большинство стихов любого времени ужасны. Когда, в любой исторический момент, вы пишете статью, где заявляете, что поэзия сейчас в ужасном состоянии, вы всегда правы. А значит, всегда в дураках». Более того – я давно догадался, что у хорошего поэта хороших стихов всегда только на одну хорошую подборку. Значит, не в «актуальности» вовсе дело, а в чём-то другом? Да, в чём-то другом. Видимо, в том, что не только стихи бывают талантливее своего автора, но и наоборот. В том, что нику-да не делась безответная любовь к литературе – графомания. В том, что и в поэзии царит мода. Да, за «акту-альность» гладят по головке, но и здесь ничего удивительно. В конце концов, даже результат любого конкурса – не более чем средневзвешенная вкусовщина членов жюри. А на гребне волны всегда возносится пена, кото-рая потом неизбежно оседает. Так что и «бороться» здесь даже не с чем. Внешняя равноценность возможно-стей в пределе всё равно стремится к иерархии ценностей. На самом деле поэзия требует от автора только одного – своего лица. Как известно, нужны большой талант и мастерство, чтобы преодолеть давление всей предшествующей литературы, снова превратить штампы в авторское клеймо. Чаще случается наоборот. Лично мне поэзия представляется высшей мерой отказа от всего лишнего, от всего наносного и случай-ного. Она никогда ни от чего не спасает и ничего не прибавляет – она просто есть и, видимо, будет, ибо, по вы-ражению Экзюпери, нельзя же всё время жить ради холодильников и кроссвордов. И если это – поэзия, она всегда лучше и выше своего автора. До сих пор иногда в касте патологических стихотворцев артикулируется несколько экзальтированное мнение, будто поэзия настолько сакральна, что даже способна что-то менять в мире. Это, конечно, большая иллюзия: она никогда ничего не меняет, более того – она никому не нужна, кроме того, кто занимается этим беспощадным искусством. Поэзия бесполезна, она та же «игра в бисер», и в этом смысле, как всякое бессмысленное искусство (наподобие шахмат), она всего лишь одна из отчаянных попыток утверждения неслучайности человеческого существования на этой земле и его оправдания путём возвышения над нашей белковой ничтожностью. Хотя единственное, пожалуй, достоверное предназначение поэзии – это быть написанной. Поэт слишком странное существо. Потому что ему всегда интереснее он сам, чем другие. Потому что он всегда разговаривает с этим миром если не с позиции внутренней силы, то по крайней мере на равных. Об-ладая «внутренним зрением», он слишком не похож на других. (К слову, даже прозаику интереснее то, что во-круг него. Обладающие «внутренним зрением» прозаики – редкость. Это великие писатели, как Достоевский и Толстой, всю жизнь пребывающие в состоянии многоголосой шизофрении.) Но это не значит, что поэту кто-то что-то должен – за то, что он такой особенный. Единственная его привилегия – то, что он сам никому ничего не должен. С поэзией же нашей всё в порядке. Как минимум потому, что она есть. Перспективы таких мощных саморегулируемых систем, как русский язык и русская поэзия, – то немногое, в отношении чего я оптимист. Я верю в моё искусство. Что же касается того, что «поэзию никто не читает», то, говорит Д. Холл, «многократно повторённая ложь становится истиной». Потому что «пока большинство читателей и поэтов соглашаются с тем, что «никто не читает поэзию», – а мы греемся у общих костров нашего одинокого искусства, – может быть, множество этих самых «никого» в данный момент и составляют огромную аудиторию Уитмена». |